Миннесота. Час волка

38Ярость покинутого, октябрь 2016

Когда Боб подъехал к дому, уже стемнело, но дождь кончился. Он позвонил. Услышал шаги внутри. Узнал шаги Элис. Знал, какие на ней тапочки, и знал, что она будет в белом свитере из ягнячьей шерсти, который всегда надевала в холод.

Она открыла дверь. Улыбнулась. И ему показалось, что перед ним всё та же прекрасная Элис: волосы собраны в узел, выбившиеся медово-светлые пряди касаются уголков рта. Только морщинки у глаз стали заметнее.

— Входи, — сказала она.

— Спасибо, — сказал он, стараясь не думать, как странно, когда тебя приглашают войти в собственный дом. — И спасибо, что согласилась меня принять.

Он снял пальто и повесил на один из свободных крючков. Постарался не гадать, не убрала ли она с этого самого крючка куртку Стэна перед тем, как он позвонил в дверь.

Она повела его на кухню. Он заметил, что к ней вернулись привычные очертания Элис: снова округлились формы, на костях прибавилось плоти. Всё это говорило ему, что она чувствует себя хорошо. Сразу после смерти Фрэнки она резко похудела, а потом так быстро набрала вес, что стала похожа на раздутую копию самой себя. И снова похудела. Словно перебрала весь набор расстройств пищевого поведения, известных ей по пациентам. А может, дело было в таблетках.

Они сели на свои обычные места по разные стороны кухонного стола. Она обхватила пальцами большую чайную чашку. Сколько раз он видел её вот так, греющей руки, чуть ссутулившейся? Он заметил, что фотография Фрэнки по-прежнему висит на холодильнике. А рядом — снимок, где они втроём: Фрэнки, Боб и Элис.

— Что-нибудь выпьешь?

— Воды, — сказал он и встал. Достал стакан из шкафчика над раковиной, открыл кран и, не оборачиваясь, сказал:

— Прости, что вёл себя как идиот. Я хочу поскорее подписать бумаги, чтобы ты не просто жила в этом доме, а стала его хозяйкой и по документам.

— Что? — сказала она, словно шум воды заглушил его слова.

Боб закрыл кран, взял стакан и снова сел напротив неё.

— При одном условии.

Она настороженно посмотрела на него.

— При каком?

— Снизим цену.

— Снизим? Ты не хотел сказать — поднимем?

— Нет, снизим. Если оставим нынешнюю оценку, даже ты не потянешь кредит.

— Но…

— Если потом Стэн-Чувак захочет выкупить долю, ты, конечно, сможешь мне доплатить.

Боб посмотрел на её недоверчивое лицо и одним долгим глотком осушил стакан. Когда ставил его на стол, понял: она поверила. Глаза у неё блестели. Плечи чуть дрогнули, словно ей захотелось накрыть его руку своей.

— И ещё кое-чего я от тебя хочу, — сказал он.

— Чего?

— Объясни мне одиночество.

— Одиночество?

— С профессиональной точки зрения.

— Тебе одиноко?

— Я прошу объяснить одиночество, а не меня.

— Хорошо.

Она скрестила руки, глубоко и спокойно вздохнула и устремила взгляд куда-то чуть выше его головы, как всегда, когда сосредоточивалась. Он ждал. Как ждал у её квартиры перед первыми, до смешного старомодными свиданиями. У её работы, когда они стали парой. Под дверью ванной, когда уже жили вместе, а она собиралась на вечеринку. У родильной палаты, когда родилась Фрэнки. Ожидание Элис связывалось у него со счастьем: он ждал чего-то хорошего. Но больше ждать не придётся. Теперь он это знал. Ждать больше нечего.

— Язык, которым мы описываем одиночество, довольно беден, — медленно начала она, словно нащупывая путь. — Прежде всего есть экзистенциальное одиночество. Понимание, что тебя забросили в этот мир и что ты, я, все мы в конечном счёте одиноки. А есть межличностное одиночество. Отсутствие чувства общности, когда тебе одиноко даже среди друзей. Ты словно внутри пузыря, а остальные где-то далеко-далеко, потому что эмоционально ты совсем в другом месте.

— Расскажи об одиночестве, когда самых важных людей в твоей жизни больше нет, — сказал Боб. — Любимый человек. Дети.

Словно он нажал на кнопку. Губы её скривились, на глаза сразу навернулись слёзы.

— Боб, пожалуйста, не начинай опять… — Голос у неё охрип.

— Я не начинаю, — сказал он. — Я не о нас, Элис. Речь о Томасе Гомесе, убийце, которого мы ищем. Он потерял семью, их застрелили. Я пытаюсь понять, могло ли одно только одиночество заставить его мстить за их смерть.

Она дважды моргнула.

— Продолжай, — сказал Боб.

Она сглотнула. Снова посмотрела на стену над его головой.

— Это травма, — сказала она. — Травма, не одиночество. Травма возникает, когда теряешь человека, с которым собирался прожить всю жизнь. Когда это было не просто ожиданием, а убеждённостью. Тем, на чём строилась вся твоя жизнь. Тем, что было для тебя всем. — Она опустила глаза и встретилась с ним взглядом. — Травма — это рана. Но одиночество, которое приходит вместе с ней, приковывает тебя к травме. Иногда появляются телесные симптомы. Часто — нестерпимые боли, которые идут вдоль позвоночника вниз, к животу. — Она положила руку себе на живот. — Тебе хочется исчезнуть, но тело словно замерзает и ты просто не способен согреться теплом окружающих.

— Замолкаешь, замыкаешься в себе?

— Или впадаешь в ярость. Все реагируют по-разному. Но у многих возникает чувство: надо сделать что-то радикальное. Травматическая память движется по кругу. То есть когда происходит что-то, напоминающее о прежней травме, может пробудиться ярость. В данном случае — ярость покинутого. Всё, что уже случалось, случается снова. Вся тяжесть прежних переживаний вторгается в настоящее. До этой минуты застывшее горе взрывается жаждой мести. Насилие, вызванное травмой, часто бывает предельным. Люди в исступлении наносят удары ножом, глумятся над телом, нередко проявляют садизм.

Боб медленно кивнул.

— Ярость покинутого.

— Так это называется у специалистов.

— Спасибо. — Он повертел в руках пустой стакан. — Элис, тебе когда-нибудь… — Он замолчал.

— Да? — сказала она.

— Ты когда-нибудь меня боялась?

Элис склонила голову набок.

— Нет. Но как психолог я знаю: люди обычно переоценивают свою способность предсказать реакцию близких, особенно переживших травму. Может быть, я сейчас совершаю именно эту ошибку. Учитывая, что ты иногда бываешь агрессивен, принимать тебя вот так, одной, здесь, где столько воспоминаний, — определённо не по правилам.

Боб криво улыбнулся.

— Хочешь сказать, бояться надо бы, но ты не боишься?

Она кивнула.

— Наверное, я больше боюсь того, что ты можешь сделать с собой, чем со мной. Скажи… — Теперь замолчала она.

— Да?

— Тебе становится лучше, Боб?

— Лучше? О, ещё как. — Боб улыбнулся, понимая, что, сожми он стакан чуть сильнее, тот лопнет. — Самое худшее позади. Я смирился с тем, что жизнь продолжается. Помню, ты говорила: рациональное сознание забывает то, что ему больше не нужно. Это правда. Я чувствую, как с каждым днём всё меньше думаю и о тебе, и о Фрэнки. А теперь, когда избавлюсь от дома, всё, увидишь, пойдёт ещё лучше. Словно ничего этого… — Он показал на фотографии на холодильнике. — …никогда и не было. Как думаешь? — Он улыбался так, что болели уголки рта, а сквозь слёзы её лицо расплывалось, теряло очертания. Казалось, кожа горит. — Но есть у меня в мозгу и другая часть, не такая разумная и сообразительная, которая не умеет забывать, хотя знает, что надо бы.

Элис кивнула.

— Может быть, нам и не нужно забывать, Боб. Может быть, нужно беречь хорошие воспоминания и учиться жить с теми, что похуже. И… жить дальше.

Замешкалась она лишь на мгновение, но Элис была для Боба как песня, которую он знал наизусть. Он сразу понял: эта пауза, пусть и короткая, что-то значит. И вдруг понял что.

— Жить дальше? — сказал он.

И приготовился выслушать то, что должно было прозвучать. Ведь он, конечно, заметил это сразу, едва вошёл: она выглядела точно как тогда.