Миннесота. Час волка

4Оз, октябрь 2016

Боб Оз с шипением выдохнул сквозь зубы и поставил пустую стопку обратно на стойку. Поднял глаза — и увидел своё отражение в зеркале между бутылками на полках. Вчера новый парень на работе спросил, почему все зовут его Ночной Боб. Он ответил: наверное, потому что все дела раскрывает за одну ночь.

Боб смотрел на Ночного Боба. Ему стукнуло сорок, но разве это не то же самое лицо, в которое он вглядывался последние двадцать лет? Красавцем он не был, но, как и у отца, лицо у него было из тех, что времени словно не по зубам. Ну, ладно, слегка оно его всё-таки погрызло. По крайней мере, избавило от юношеской припухлости, обнажив хорошие или плохие наследственные черты зрелого мужчины — смотря как на это посмотреть. Кожа белая, такая, что только сгорает, но не темнеет от загара. Густая непослушная рыжая шевелюра на той самой квадратной голове, из-за которой скандинавов когда-то называли «квадратноголовыми» — ещё в те времена, когда его предки перебрались сюда из Норвегии. Зубы на вид более-менее здоровые. Голубые глаза; после расставания с Элис белки всё сильнее краснели. Глаза слегка навыкате — по крайней мере, одна из его подружек на одну ночь говорила, что это даже плюс: создаёт впечатление, будто он внимательно слушает. Другая сказала, что с первой минуты чувствовала себя Красной Шапочкой и всё гадала, почему у волка такие большие глаза. Боб Оз закончил осмотр, выпрямившись на барном табурете. В молодости он боролся и плавал. Чемпионом ни в чём не был, но тело получилось крепкое, и годы его почти не тронули. До недавнего времени. Он положил руку на рубашку под своим неизменным жёлтым пальто. Мерзкий маленький животик. И это при том, что в эти три месяца после ухода Элис он ел меньше, чем когда-либо. И не из-за таблеток — он их уже не принимал. А вот пить стал больше — это точно. Гораздо больше.

Ночным Бобом его прозвал один из коллег в самом начале службы, ещё до знакомства с Элис, после которого он стал Бобом-Однолюбом. Тогда они с парнями отмечали любую победу — большую, маленькую, а на худой конец и поражения — в барах Динкитауна. Им, таким молодым, похмелье было нипочём, и Боб чаще всего просыпался рядом с какой-нибудь женщиной. Особенно поражало его коллег-мужчин, что этот бледный рыжий тип умудрялся снимать женщин, даже когда напивался так, что едва стоял на ногах. Если его спрашивали, в чём секрет, ответ всегда был один: он больше старается. Не отступает. Некоторые женщины, говорил он, сами к нему приставали, прося уложить их в постель. Если не вышел ни рожей, ни деньгами, ни обаянием, приходится стараться больше соперников. Вот и всё.

— Ещё?

Боб кивнул и посмотрел на барменшу, пока та наливала виски. Она ему кого-то напоминала — и вот он понял кого. Крисси Хайнд, певицу и гитаристку Pretenders. Чёрные волосы, чёлка ровно подстрижена. Дерзкая, уверенная в себе, скорее интересная, чем красивая. Высокие скулы, узкие, чуть раскосые глаза. Слишком много туши. Русские гены? Длинные тонкие руки и ноги. Узкие джинсы — она явно знала, что они ей идут. Мешковатая футболка — значит, вверху похвастаться нечем. Не беда: Боб всегда больше ценил ноги и задницы. Жалюзи в баре были полуприкрыты и отрезали часть утреннего света, но морщинки на лице он всё равно различал. Видно, успела пожить, повидала всякое. За тридцать пять, под сорок. Хорошо — значит, и шансов больше.

Боб сделал глоток и снова выдохнул сквозь зубы. Щит на тротуаре перед баром обещал скидки в «счастливый час», но лишь на несколько марок виски — бери что дают. Боб кашлянул.

— Лиза. Тебя же Лиза зовут?

— Да хоть как, — сказала она и зевнула, убирая пустой пивной бокал клиента, который только что ушёл.

— Так тебя назвал тот парень, который здесь сидел.

— Ну тогда ладно.

— Окей, — сказал Боб и снова отпил. — Ты, наверное, такое уже слышала, Лиза, но знаешь что? Жена меня не понимает.

Лиза ответила не раздумывая:

— А я как раз надеялась, что жены у тебя нет.

Боб натянуто улыбнулся.

— За такие фразочки тебе чаевые дают, милая?

— А тебе за твои — пизду, милый?

Боб задумчиво посмотрел на её непроницаемое лицо.

— Если хочешь знать, сколько примерно, и под «пиздой» ты имеешь в виду настоящий трах, тогда…

— Забудь, — перебила она. — Скажем так: хрен с ними, с чаевыми, лишь бы мне не пришлось быть…

Она одними губами произнесла «пиздой», отвернулась и стала полоскать тряпку в раковине.

— Справедливо, Лиза. Но для протокола: жена меня действительно не понимает. Долго понимала всё, а потом перестала. Вдруг совсем перестала меня понимать.

Лиза тоскливо посмотрела в сторону столиков, где сидели ещё двое — будто надеялась, что те дадут ей хоть какое-то дело, лишь бы не стоять и не слушать это. Боб потянулся правой рукой к карману пиджака. Закон о запрете курения действовал уже десять лет, но после пары рюмок старые привычки брали верх, и он всё ещё ловил себя на том, что ищет пачку, которой давно нет. Не было её с того самого вечера двенадцать лет назад, когда они встретились. Он сидел, никого не трогал, слушал, как коллега рассуждает, что нравится женщинам; говорил, что им как раз нравилась манера Боба затягиваться по-французски: выпускать дым изо рта и тут же втягивать ноздрями. Это говорило о хорошей координации мышц, но было в этом и что-то низменно-чувственное, сказал он. Что-то, выдававшее тёмную, необузданную сексуальность. В этот момент другой коллега вошёл в бар с этой женщиной. Представил: Элис, психолог; на пару дюймов выше Боба и невероятно красивая. Настолько, что Боб сразу вычеркнул её из списка. Одно из его правил гласило: ставь реалистичные цели. Элис была явно не из его весовой категории. К тому же — и это было скорее практическое, чем моральное препятствие — она была на свидании с коллегой. И тот уже успел её предупредить: кличка у него — Ночной Боб. Ещё не допив первой порции, она спросила его об этом напрямую. Но не как парни — «как у тебя это получается», а «зачем». Зачем ему все эти женщины, которых он на самом деле не хочет? Поскольку она была психологом, а он уже решил, что она ему не по зубам, он решил рассказать всё максимально честно и открыто — и плевать, в каком неприглядном свете предстанет. Сказал, что, наверное, потому, что с матерью он никогда не был особенно близок, что в детстве его недостаточно любили, поэтому его так тянуло к близости и признанию, но на более тесные отношения он не решался: боялся, что его отвергнут. И что, кроме всего прочего, трахать новых женщин — это возбуждающе и приятно. Спросил, что она об этом думает. Она ответила, что он производит впечатление самовлюблённого и глубоко одинокого человека, что ей не нравятся курящие мужчины и не приходило ли ему в голову, что запах табака въедается в волокна кашемирового пальто. Боб тут же пустился в страстный монолог о том, чем козья шерсть, из которой сделано его пальто, отличается от верблюжьей, а оттуда — в не менее страстный рассказ о том, что «Purple Rain» — куда больше, чем шаблонная рок-баллада, какой её все считают: когда заканчивается последний куплет, песня ещё даже не дошла до середины, дальше — пять минут гениального воющего гитарного соло, потом всё словно схлопывается внутрь — и ещё две минуты прекрасного, безумного хаоса. Он попросил бармена поставить пластинку, подпевал, голосом выводил и гитарные партии, танцевал как Эксл Роуз. Элис смотрела так, будто не могла решить — смеяться или блевать. Через месяц они уже были вместе. С того дня Боб на других женщин даже не смотрел. Она его преобразила — поцеловала лягушку. Так продолжалось до трёх месяцев назад. И вот теперь, двенадцать лет спустя, лягушка снова пустилась скакать.

— Если тебе правда интересно — она меня бросила, — сказал Боб.