Миннесота. Час волка

— Con amore?

— Для души. Идёмте.

Боб прошёл за Лунде в мастерскую поменьше. Здесь стоял только один верстак, и манекен на нём совсем не походил на те, в большой мастерской.

— Таксидермия по старинке, — сказал Лунде, проводя ладонью по полой фигуре, похожей на волка. — Дерево, вата и стальная проволока. Обтяну выделанной шкурой, как и тех, но здесь использую ещё и череп самого животного.

Он показал на череп, лежавший на опилках в стеклянном ящике.

— Зачем?

— По желанию заказчика.

Боб скривился.

— Я кое-что понимаю в трупах, Лунде. Если внутри останется хоть крошка органики, начнёт гнить и вонять.

— Верно. Поэтому череп и лежит в стеклянном ящике.

— Вот как?

— Внутри черепа колония плотоядных жуков-кожеедов. До того как я возьмусь за работу, они выедят его дочиста.

Боб уставился на череп. Прислушался.

— Нет-нет, — засмеялся Лунде, — их не слышно.

— Ладно. А попроще способа нет?

— Конечно, я мог бы высушить животное целиком методом сублимации. Заказчик получил бы его полностью.

— Так почему не сделать это?

Лунде поднял крышку стеклянного ящика и поднёс глаз к глазнице.

— Во-первых, дорого. Во-вторых, животное приходится месяцами держать в специальной сублимационной сушилке. А в-третьих, в итоге тушку, как правило, съедают ковровые жуки. Да и вообще, есть что-то в том, чтобы самому создавать эти формы. Что-то связанное с ощущениями. — Лунде поднял длинные тонкие кисти. — Словно образ живёт в глазах и на кончиках пальцев, а потом незаметно для тебя самого переходит в твою работу.

Боб заметил на полке ряд призовых кубков, а над ними — фотографию.

— Семья? — спросил он.

— Да. Дед, отец, я и моя сестра Эмили. Все таксидермисты. Деда и отца уже нет в живых, а мы с сестрой ещё работаем.

— По старинной технологии?

Лунде пожал плечами.

— Когда представляется случай. Нас уже мало осталось, кто так работает. — Он усмехнулся. — Мы с Эмили всегда говорим, что из нас самих надо сделать чучела — как из представителей вымирающего вида.

— А вам никогда… не хочется всё бросить?

— Бросить? — Лунде ответил Бобу долгим задумчивым взглядом. — Нет. Всегда есть ради чего продолжать. — Он показал на манекен. — Вот это, например. Мне кажется, это будет лучшее из всего, что я сделал. Мой шедевр.

Боб присмотрелся.

— Очень симпатичный волк получается, Лунде.

— Волк? — На лице Лунде отразилась мучительная печаль. — Понятно, я уже потерпел неудачу. Вообще-то это должен быть лабрадор-ретривер.

— Ваш шедевр — это, э-э… собака?

Лунде улыбнулся.

— Да-да, знаю, о чём вы думаете. Почему не медведь? Не олень? Но подумайте: с лабрадором требования невероятно высоки. Все видели лабрадора, все отлично представляют, как он должен выглядеть. Проблема, как всегда, в глазах. Эти — образцы от производителя в Мадриде. — Лунде поднял стеклянные глаза. — Неплохие. Только не очень… живые.

— У совы в магазине глаза живые.

— Правда? — Лунде охватил почти детский восторг. — Я сам их сделал. Из керамики. Ведь кажется, что она за вами наблюдает?

Боб наклонился к двум фотографиям, лежавшим на верстаке рядом с манекеном собаки.

— Это она?

— Да.

— Не слишком ли она, э-э… упитанная по сравнению с манекеном?

— О да, безусловно. Заказчики — очень богатая семья, и я намерен вернуть им животное таким, каким они запомнили его в молодости, стройным. Это называется идеализация. Мы приукрашиваем портреты, как Ван Дейк, Рубенс и да Винчи. Искусство не в сходстве.

— А в чём?

— В создании истории. — Лунде убрал глаза в конверт. — Слышали о Джоне Хэнкоке? Не о том, что подписал Декларацию независимости.

— Не могу сказать, что слышал.

— Да, он почти забыт. Назовём его отцом современной таксидермии. В 1851 году на Всемирной выставке в Лондоне он представил несколько птиц, и, конечно, всех впечатлила их анатомическая точность. Но, как заметил один из судей, удивляло другое: экспонаты трогали за душу. Понимаете? Хэнкок поднял таксидермию до уровня искусства.

— Считаете чучело произведением искусства?

— Давайте покажу.

Боб прошёл за Майком Лунде обратно в магазин, где тот снял две большие книги с полки, подпорками для которой служили два зайца.

— В викторианской Англии в доме среднего достатка чучела были такой же обычной вещью, как картины, — сказал Лунде, раскрывая одну из книг. — Развитие продолжалось, и во второй половине девятнадцатого века Уолтер Поттер создал так называемую антропоморфную таксидермию. Он одевал животных в человеческую одежду и составлял из них комические сценки, как с людьми.

Лунде переворачивал страницы, а Боб рассматривал фотографии во всю страницу. Крысы в человеческой одежде дерутся за покерным столом, а другая крыса в полицейской форме врывается к ним. На другом снимке — класс, полный кроликов, чинно сидящих за партами. В этих композициях было что-то милое и в то же время какой-то подтекст, который Боб не сразу мог уловить.

— На выставки Поттера и других таксидермистов приходило больше народу, чем на популярные спектакли или спортивные состязания. А потом таксидермисты стали добавлять диковинки: двухголового ягнёнка, например, или курицу с четырьмя ногами. Отсюда прямая дорога вот к этому… — Лунде показал на вторую книгу. — Вклад нашего родного Миннеаполиса.

На обложке было написано «Необычная таксидермия»6. Он полистал книгу. Чучело белого медведя на тонущем холодильнике. Белка, держащая что-то похожее на маленькое сердце.

— Простите, — сказал Боб, — но разве это не просто… жуть?

Лунде усмехнулся.

— Согласен, жуть. Но не только жуть. Это художественное высказывание. Это истории.

— Но… неужели столько времени среди мёртвых животных никак на вас не сказывается?

Лунде задумался.

— Не знаю. Повара ведь занимаются тем же. Разница в том, что мы пытаемся вернуть мёртвых к жизни. Это, можно сказать, экзистенциальный вызов, и, наверное, он как-то на нас влияет. Все эти часы, когда сидишь в одиночестве, пытаясь надеть на смерть маску.

— А это кто сделал? — спросил Боб, показывая на снимок.

На ветке сидел орёл. В крыле он держал револьвер, направленный себе в голову.

— А, это Аноним, — сказал Лунде. — То есть под таким именем его знают в кругах таксидермистов. Он или она выставляет работы в общественных местах, чаще всего по ночам, без подписи, — вот и всё, что нам известно. Этого орла выставили на дереве прямо у площадки для пикников в парке Миннехаха. Конечно, поднялся шум: белоголовый орлан — охраняемый вид.

На улице пошёл дождь. Оба посмотрели в окно. Звуки изменились. Шины зашуршали по мокрому асфальту. Шаги по тротуару участились. Оживлённый разговор стих.

— Когда вы с Гомесом говорили об одиночестве, — сказал Боб, — что именно вы обсуждали?

— Да всякое, — сказал Лунде, возвращая книги на полку. — Почему одиночество нас так мучает. Ни одна из самых насущных физических потребностей не требует присутствия нескольких или хотя бы одного другого человека. Дышать, есть, работать, добывать еду, одеваться, болеть и выздоравливать, срать, ссать, спать. С точки зрения природы мы вполне способны прожить долгую, полноценную и во всех отношениях удовлетворительную жизнь в полном одиночестве. Во многих случаях даже лучшую, чем ту, которую получаем, вступив в союз и вольно или невольно подчинив свою жизнь чужим потребностям. И всё же никто не спрашивает себя: а счастливый ли конец у «Робинзона Крузо», когда его спасают? Вдумайтесь. Он ведь неплохо устроился на острове. Где гарантия, что, вернувшись к другим людям, он будет жить так же хорошо? Он теряет свободу, ежедневные купания, собственную территорию с неограниченными запасами еды, жизнь без рабочего дня, без начальника. И ради чего? Но мы даже не задаёмся этим вопросом, а принимаем как должное: от всего этого мы готовы отказаться ради одной-единственной вещи — общества других людей.