Страница 38 из 96
— Но если другие нам не нужны, почему одиночество так невыносимо?
— Как вы думаете?
— Биология. Если бы нам всем нравилось быть одним, мы бы не стремились размножаться.
Лунде указал пальцем на висевшую позади него на стене стеклянную витрину с бабочками.
— Некоторые виды сходятся только для размножения.
— Тогда экономика. Сотрудничество повышает шансы каждого на выживание.
— Опять вы со своей экономикой. От экономики люди не сходят с ума. А от одиночества сходят. Я прав?
— Простите?
— Одиночество для вас — чувство довольно новое, верно, Боб?
Боб не ответил. Майк Лунде снова улыбнулся той улыбкой, которая казалась Бобу знакомой: какое-то смутное воспоминание из детства, которое никак не удавалось извлечь на поверхность. Звякнул колокольчик.
Вошёл мужчина. По костюму можно было подумать, что явился он прямиком из одного из небоскрёбов Даунтаун-Уэста. Боб подождал, пока посетитель объяснял, что хочет заказать чучело охотничьего трофея — чёрного носорога. Он слышал, что Лунде — лучший мастер в своём деле. Лунде вежливо отказался, объяснив, что носорогами не занимается. Когда мужчина стал настаивать и потребовал объяснений, Майк Лунде сказал, что просто не работает с видами, которым грозит исчезновение. Посетитель начал горячиться. Заявил, что получил разрешение властей Намибии: это было одно из пяти животных, которых там разрешают отстреливать за год. Добавил, что разрешение на ввоз у него тоже есть. Лунде его поздравил, и Бобу было трудно понять, иронизирует он или нет. Сказал, что чёрный носорог у таксидермистов в чёрном списке, каламбур непреднамеренный. Мужчина возразил, что ничего противозаконного не сделал, что за право охоты выложил на аукционе в Далласе четверть миллиона долларов, что деньги идут на сохранение чёрного носорога и что за хорошую работу он готов хорошо заплатить.
— Простите, — мягко, но твёрдо сказал Лунде. — А вот с другим животным — милости прошу.
Когда мужчина вышел, колокольчик звякнул сердито.
Майк Лунде вздохнул.
— Неужели нельзя было взять этот заказ? — спросил Боб.
— Может, и можно, — сказал Лунде. — От этических дилемм у меня всегда болит голова. Раз уж вы здесь, не поможете мне с той матёрой рысью?
Вместе они осторожно сняли со стены закреплённую на ветке рысь. Лунде побрызгал на её шерсть чем-то из бутылочки. Боб подошёл к стеклянной витрине с бабочками.
— Сколько им лет?
— Бабочкам отца? Сорок, сорок пять.
— Удивительно, как сохранился цвет.
— Мой дед говорил, что крылья бабочек не блёкнут, как другие мёртвые тела, что они словно воспоминания об умерших. С каждым годом краски становятся ярче.
Боб кивнул. Продолжал рассматривать бабочек, пока Лунде вытирал рысь салфеткой. Немного помедлил. Потом спросил:
— Почему вы решили, что я одинок?
Лунде ещё несколько мгновений вытирал шерсть и только потом ответил:
— По глазам. Всегда по глазам. Я увидел это, как только вы вошли. В ваших глазах было то же, что у Томаса. Утрата. Гнев. Отчаяние. Одиночество.
— Вы ему тоже об этом сказали? Что знаете о его одиночестве?
— Томасу? Он сам сказал.
— Что он говорил об одиночестве?
— Много чего. Что оно медленно сводит его с ума.
— А он безумен, как вы думаете?
Лунде пожал плечами.
— Похоже на то, разве нет? Нормальные люди других людей не убивают. Хотя то же можно сказать и о тех, кто убил его семью. Не думаю, что ваш человек лучше или хуже остальных. Ему просто не повезло. Его мир рухнул. Он говорил: больше всего его мучает, что эти идиоты не убили его — единственного, кто мог представлять для них угрозу.
— Да, — сказал Боб. — Я понимаю, о чём он.
— Поможете ещё раз?
Вернув рысь на место, они прошли в мастерскую, и Лунде продолжил работу. Боб уснул, прислонив голову к стене. Ему приснился сон. Тот же самый. Он держал пистолет и стрелял в крошечную голову, окружённую ореолом светлых волос, похожим на сахарную вату. Разбудил его голос Лунде, говорившего по мобильному:
— Да, уже выхожу.
Боб услышал женское щебетание на другом конце и увидел широкую улыбку на лице Майка Лунде.
— Тефтели? М-м, звучит заманчиво.
Он повесил трубку.
— Простите, — сказал Боб, выпрямляясь на стуле и вытирая слюну в уголке рта. — Ночь выдалась скверная.
— Вы крепко спали. Это хорошо.
— Я слышал про тефтели. С коричневым соусом, картошкой и гороховым пюре?
Лунде улыбнулся.
— Именно так. А у вас что?
— Угадайте.
Лунде склонил голову набок и посмотрел на Боба.
— Думаю, ужинать вы будете один и вам наплевать, где и что.
— В яблочко.
И тут Боб заметил, что Лунде колеблется. Словно раздумывает, не пригласить ли Боба к себе домой. Потом, возможно, увидел в его глазах предостережение и передумал.
— Ещё кое-что, — сказал Боб. — Вы говорили, что не знаете, есть ли у Гомеса телефон. Но ваш мобильный у него есть, он напечатан на визитке. Гомес знает, что мы его ищем, и, возможно, не рискнёт прийти сам, а позвонит.
Лунде кивнул.
— Вполне возможно.
— Можно ваш телефон на несколько секунд?
Лунде ввёл код, разблокировал телефон и протянул Бобу. Тот вышел в интернет и скачал приложение.
— С этим приложением можно одним нажатием записывать разговоры, а собеседник ничего не заметит. Невероятно, сколько всего звукотехники могут вытащить из голоса и фоновых звуков на такой записи.
— Вот как? — сказал Лунде.
Он скептически посмотрел на телефон.
— Во всяком случае, теперь такая возможность есть, если захотите, — сказал Боб. — И спасибо. Спасибо, что разрешили у вас посидеть.
К тому времени, когда Лунде запер за ним дверь, дождь кончился, но небо по-прежнему затягивали тяжёлые облака цвета выхлопных газов. Тротуары начали подсыхать. Боб вдохнул. Вспомнил детство и то, какими острыми были все ощущения, как даже самое незначительное могло почти ошеломить — например, особый запах, влажный вкус мокрого от дождя асфальта. Теперь не было ни запаха, ни вкуса. Он думал о глазах. О том, что проблема именно в глазах.