Миннесота. Час волка

Купюры были гладкие, словно только что отутюженные, словно прямо из банка. Он снимал пятидесятидолларовые банкноты одну за другой и выкладывал, отсчитывая громко и ровно. В его голосе было что-то, какая-то раненая чувствительность, от которой ей казалось: он выкладывает перед ней последние деньги.

— Две тысячи триста, — объявил он наконец и посмотрел на несколько купюр, оставшихся в руке. Снял ещё одну и с широкой улыбкой протянул ей.

— А это вам, Стелла.

Стелла Цибулкова на работе не улыбалась. Обычно. Но сегодня рассмеялась.

Из здания «Стар трибюн» Боб вышел с бумажным стаканчиком кофе и свежей газетой под мышкой. Сел в вольво, припаркованный с такими нарушениями, что пришлось оставить удостоверение на приборной панели, на самом видном месте. Развернул газету. Где-то он читал, что скоро объявления о вакансиях совсем исчезнут из газет. Наверняка так и будет, просто он не знал, верит ли в это. В полицию требовались только в соседних штатах, и, разумеется, не на должность детектива. Он продолжал искать, но через какое-то время понял, что слова до него не доходят, мысли заняты совсем другим. Он полицейский. Всю жизнь им был, никогда ничего другого не хотел. Мечта сбылась: он даже попал в отдел убийств. Добился, хотя легко не было. Он хороший детектив. Не блестящий, без сверхъестественного чутья или ума, для ФБР не годится. Но надёжный. Всё, чего ему недоставало, возмещал одним: никогда не сдавался. С начальством, конечно, временами случались трения — например, когда он не мог бросить какое-нибудь дело после смены приоритетов. Ни по числу раскрытых дел, ни по проценту раскрываемости он первым не был. Но лишь потому, что всегда старался заполучить самые трудные дела, самые долгие, которые нередко в итоге отправляли в архив. Победы на его счету имелись, но трудное дело не обязательно было громким, а громкие расхватывали коллеги.

Боб глотнул кофе. Машина есть, крыша над головой есть — чего ещё человеку надо? Зачем мужчине работа, если у него нет семьи, которую надо содержать? Он сложил газету и положил на пассажирское сиденье. «Стар трибюн» запросто можно было купить где угодно, ехать в редакцию незачем, но он приехал сюда. Посмотрел через небольшой парк в центре города. Солнце сверкало на стеклянном фасаде здания, где Элис с коллегами снимала помещения для психологической практики. Сколько раз он стоял у того входа, ждал её, чтобы отвезти домой, — в лютые зимние дни, когда не хочется ни на велосипед садиться, ни даже ждать автобуса? Или когда темнело. Не то чтобы Элис боялась темноты — это он боялся. И ещё фильмов ужасов. Она не уставала припоминать ему, как он взял в видеопрокате «Психо». Они тогда только познакомились, и она сказала, что любит ужастики. Дошли до сцены, где Лайла Крейн под истеричный визг скрипок приближается к старухе, сидящей к ней спиной в кресле-качалке. Элис знала, что Боб знает: в кресле мумифицированный труп, — они ведь уже сказали друг другу, что оба смотрели фильм. Но в темноте Элис заметила, что Боб крепко зажмурился. Потом, когда к ним пришли друзья, Элис рассказала эту историю и сказала: именно тогда она поняла, что влюбилась в него.

Боб посмотрел на часы. Как же, сволочь, медленно ползёт время. Может, поискать бар?

Спокойно, спокойно, спокойно.

Мы говорили об одиночестве.

Он посмотрел на телефон. Решился. Нашёл имя и позвонил.

— Привет, Рубле, это Боб.

— Привет.

— Слушай, прости, что никак не завезу тебе гриль.

— Забудь, Боб. Серьёзно. Ты мне одолжение делаешь, что держишь его у себя.

— Вот именно. Вообще-то надо брать за хранение. У нас там не камера хранения.

Рубле рассмеялся.

— Слушай, просто любопытно: как продвигается дело Гомеса?

— Плохо, — сказал Рубле. — Словно сквозь землю провалился, ни следа.

— Кроме ориентировки, что-нибудь делали?

— Поговорили со всеми, кто, насколько мы знаем, имел к нему отношение, но таких немного. Смотритель, домовладелец, соседи. Да только они мало знают. По сути — ничего.

— Рапорт Майерс получили? От соседки, с которой мы говорили?

— Конечно. Но и там почти ничего. С такими, как Гомес, нигде не зарегистрированными, всегда трудно. Ни работодателей, ни родни, ни школьных друзей не найдёшь. Для наёмного убийцы, конечно, идеальная ситуация.

— Хорошо, что он не наёмный убийца, — сказал Боб.

— Уверен?

— Наёмный убийца не стреляет в собственного соседа. Не промахивается. Не оставляет у себя в квартире чехол от оружия и кучу следов для экспертов.

— Тут ты прав, Боб. Но исчезнуть так начисто — это он ловко.

— Пропасть на два дня нетрудно. На третий уже нужен план.

— Как скажешь, Боб.

Рубле. Всегда дипломатичен, всегда выслушает. Скромен, когда это выгодно, твёрд, когда нужно. Далеко пойдёт парень.

— Мне пора, Рубле. Будешь держать меня в курсе?

— По делу Гомеса?

— Да. У меня похожее убийство, думаю, вдруг есть связь. Звони на этот номер, я сейчас в основном дома работаю.

— Хорошо. А что за убийство?

Боб замялся.

— Вдруг там есть сведения, которые мне пригодятся, — добавил Рубле.

Боб надеялся, что Рубле не заметил, как долго он собирался с ответом.

— На границе с Сент-Полом, так что пока неясно, чья юрисдикция. Если дело достанется мне, дам знать.

— Ладно, — сказал Рубле. — Рад был поговорить, Боб. Передавай привет Элис.

Они отключились.

Боб взглянул на газету, всё ещё раскрытую на объявлениях о работе. Вырвал страницу, достал из бардачка швейцарский нож, откинул маленькие ножницы и принялся резать страницу на полоски.

Элис стояла у окна в общей кухне психологической практики. Заварила себе зелёный чай и смотрела на парк. Мысли всё ещё занимала последняя пациентка, девочка-подросток с расстройством пищевого поведения. За четыре года, что она приходила, удалось многого добиться. Да и самой Элис тоже: теперь она уже не видела Фрэнки в каждой пациентке моложе двадцати и не гадала, какой бы сейчас стала её дочь. Взгляд Элис упал на вольво, припаркованный по ту сторону парка. Воспоминания разбудила не марка — цвет. Горчично-жёлтый. Боб любил этот цвет, потому они и договорились: она выбирает марку — семейную машину, надёжную и безопасную, — а он, щёголь, цвет. Она заметила, что невольно улыбается. Но тут вспомнила сообщение, которое он вчера оставил на автоответчике: от договорённости насчёт дома он отказывается. И улыбка погасла. Дом оценили так высоко, что оба понимали: выкупить её долю Бобу не по карману. Поэтому решили, что дом по рыночной цене достанется ей, а ему — машина без каких-либо долгов. Оставалось только подписать бумаги о передаче собственности. Последняя практическая связь между ними. Будет ли ей его не хватать? Нет, пожалуй. Хотя она могла и ошибаться: в иные дни тоска по нему накатывала с головой. Тоска по тем временам, когда зимой она выходила отсюда и садилась в тёплую машину, а Боб уже поставил песню, которую хотел ей дать послушать, и смотрел так, будто это она делала ему одолжение: позволяла забрать себя и отвезти домой, как принцессу. И вот всё, что осталось после двенадцати лет вместе, — подпись. Могло ли всё сложиться иначе? Если бы в тот день не случилось того, что случилось, остались бы они вместе?

Машина на другой стороне парка плавно влилась в поток. Элис посмотрела на часы. До следующего пациента пять минут. Она вздохнула, допила чай и вернулась в кабинет.