Миннесота. Час волка

7Отдел убийств, октябрь 2016

Боб Оз пересёк Гавернмент-плаза. Посмотрел на памятник Хамфри, который, по его мнению, всегда больше походил на Боба Хоупа2, и вошёл в ратушу. Шаги отдавались эхом в старинном вестибюле со статуей Водолея. Он прошёл досмотр и направился к лифтам. Там уже ждали трое.

— Привет, Боб, — сказала одна из трёх. Он повернулся. Женщина в тёмно-синей юбке и жакете — боевой форме юристов — улыбалась ему. Лет тридцать, пожалуй, хотя возраст азиатов он всегда определял с трудом.

— Привет… — Он никак не мог вспомнить её имя. — Кофе хороший?

Она слегка удивлённо посмотрела на бумажный стаканчик «Старбакса» у себя в руке.

— Э-э, нормальный. Ты так и не позвонил.

Эллен? Или Хелен? Или какое-нибудь китайское имя?

— Знаешь, я потерял твой номер, — сказал Боб. — Может…

— Может что?

Он улыбнулся. Звякнул звонок, двери лифта разъехались.

— Может, пришлёшь его мне?

Хелен. Да, Хелен. Вражеская сторона. Адвокат защиты. Сиреневое бельё.

— Как? Ты мне тоже свой номер не оставил. — Она вошла в лифт и повернулась к Бобу, всё ещё стоявшему снаружи. Подняла указательный палец и вопросительно ткнула вверх.

Боб покачал головой.

— Спасибо, Хелен, но мне вниз.

Она широко улыбнулась и, пока двери лифта закрывались, на этот раз показала ему средний палец. Боб провёл ладонью по галстуку. Значит, всё-таки не Хелен. Но насчёт белья он точно не ошибся.

Следующим лифтом Боб поднялся на пятый этаж и вышел в новые помещения отдела убийств. Ещё недавно здесь содержали подследственных, и, несмотря на полную перепланировку, стекло и лёгкую мебель, он никак не мог избавиться от ощущения, что находится в тюрьме. Может, виноваты были узкие окна, пропускавшие так мало дневного света, а может — похожие на камеры кабинеты по обе стороны общего рабочего пространства. Он прошёл мимо последнего кабинета, где ремонт ещё не закончился: говорили, что именно в этой камере обитал Призрак ратуши. Работавший внутри отделочник повернулся к проходившему Бобу. За стеклянной стеной, в белом комбинезоне, белой шапочке, перчатках и маске, он и сам походил на привидение. Видны были лишь карие глаза и то, что Боб принял за улыбку. Улыбнулся в ответ.

Боб шёл к своему месту в дальнем конце общего зала, не глядя по сторонам. Почти все препятствия удалось обойти, но о последнее он, конечно, споткнулся.

— А-а-ас! — Детектив Олав Хансон выдыхал фамилию Боба с таким придыханием и понижением тона, что получалось нечто среднее между извинением и звуком спускающей шины. Говорили, Хансон не попал в Национальную футбольную лигу только из-за травмы колена. Боб Оз не желал ему ни славы, ни богатства, но уж лучше бы тот получил и то и другое, чем оставался частью его жизни — этот огромный белобрысый придурок. Хансону было за пятьдесят, и в отделе убийств он служил дольше всех. О том, почему его так и не повысили, ходили разные слухи, но Боб не видел тут никакой загадки: следователь из Олава Хансона был никудышный. К сожалению, в этом штате за профессиональную непригодность не увольняли. За то, что человек мудак, — тоже. Это уже к счастью.

— Уокер тебя искал, — проревел Хансон так громко, чтобы услышали все вокруг. — Велел немедленно к нему зайти, А-а-ас.

— Спасибо, Рукастый, — сказал Боб, не сбавляя шага.

— Немедленно — это значит прямо… — Голос Хансона остался позади.

Боб плюхнулся за свой стол. Глядя на беспорядочную груду бумаг, фотографий с мест преступлений, вырванных из блокнота листков, шоколадных обёрток и обгрызенных карандашей, можно было решить, что Боб Оз завален работой. На деле всё было ровно наоборот. После разрыва с Элис Уокер постепенно забирал у него все текущие дела. Теперь не осталось ни одного. Основанием было то, что в отчёте кадровой службы называли «неустойчивым поведением», психолог полиции — неспособностью справляться с гневом, а Уокер — передышкой для Боба, пока тот снова не возьмёт себя в руки. Тем временем ему давали задания, которые обычно доставались новичкам: собирать данные для других детективов, проверять сведения и опрашивать свидетелей по чужим делам.

Боб зашёл на сайт полиции Миннеаполиса, чтобы проверить, разослали ли по его распоряжению ориентировку на Томаса Гомеса. Пока результатов не было. Он достал из кармана пальто бумажку и набрал номер на красном стационарном телефоне. Ждал ответа и смотрел на фотографию Элис, всё ещё приколотую к перегородке между столами рядом с расписанием матчей «Викингов».

— Привет, Кари, это Боб. Поможешь найти одного врача? Зовут Якоб Эгеланд. Спасибо. Кари, ты просто… прости, никак не подберу слова без сексуального подтекста. Что? Я? Динозавр? Да брось.

Боб повесил трубку. Вытянул ноги, сцепил руки на затылке. Посмотрел на часы. Потом на фотографию Элис. Если позвонить со стационарного, может, она ответит. Нет, нет, на хрен, нет! Он открыл сайт «Стар трибюн» и узнал, что численность бизонов в Миннесоте растёт. Прочёл статью о ежегодном съезде Национальной стрелковой ассоциации: в этом году он пройдёт в Миннеаполисе и откроется через четыре дня. Отчёт о последнем матче «Викингов» — победа. Пока дела у команды шли хорошо, настолько хорошо, что Боб считал: они вполне могут отстоять звание лучшей команды Национальной футбольной лиги, ни разу не выигравшей Супербоул3. Больше ничего интересного. Взгляд снова остановился на красном телефоне.

Не звони Элис. Не смей звонить Элис.

Всё тело зудело. Он посмотрел на соседний стол: на стопке документов вместо пресс-папье лежали наручники. Хотелось кого-нибудь арестовать. Кого угодно. Нужно, чтобы что-нибудь произошло — хоть что-нибудь, иначе он сойдёт с ума. Теперь он жалел, что бросил курить после знакомства с Элис. На следующий день после того, как она его выгнала, купил первую за двенадцать лет пачку, но сигареты оказались на вкус дрянью. Даже это она у него отняла. Зудело внутри, там, куда не добраться.

Боб вскочил так резко, что, когда он уже шагал к выходу, кресло всё ещё катилось к соседнему столу.

Суперинтендант Брентон Уокер стоял у окна своего узкого кабинета. Солнце вспыхивало на стеклянных фасадах небоскрёбов в центре города, рядом с которыми ратуша казалась маленьким песочным замком. Ему нравился этот кабинет и этот вид. Он будет по ним скучать.

За спиной постучали в дверь.

— Шеф? — послышался голос.

Боб Оз нравился Уокеру. И следователь из него был хороший. Другие превосходили его умом, но, когда Оз был в форме, никто не работал упорнее. Как росомаха: вцепится — не оторвёшь. Обычно это шло на пользу делу. Но за последние двенадцать месяцев Оз принёс Уокеру больше неприятностей, чем результатов.

— Я послал тебя в Джордан не для того, чтобы поручить тебе это дело, — сказал Уокер. — Я послал тебя, потому что все остальные мои следователи заняты. А поскольку жертва оказалась жива, это причинение тяжких телесных повреждений4, а не убийство. Теперь мне звонят из отдела тяжких преступлений: говорят, ты разослал ориентировку, даже не уведомив их.

Он вполоборота обернулся к Озу. Тот стоял у порога, словно хотел, чтобы путь к выходу был как можно короче. Оз кашлянул.

— По-моему, важнее было разослать информацию, чем выяснять, какой отдел должен её рассылать, шеф. Кроме того, не исключено, что этот парень ещё умрёт.

Уокер не ответил, только молча покачался на пятках. По правде говоря, какая-то малая часть его самого тоже желала смерти Марко Данте. Не только потому, что тот продавал оружие пацанам в Джордане, и им было проще убивать друг друга, но и потому, что раскрываемость убийств в Миннеаполисе падала и приближалась к пятидесяти процентам. Пусть спад был частью общенациональной тенденции, начальнику полиции Миннеаполиса всё равно понадобится кто-то или что-то, на что можно свалить вину, объясняя ухудшение показателей. Если Данте умрёт, по крайней мере погибнет тот, кого не жалко, — и Уокер сможет улучшить статистику раскрываемости. Он пытался прогнать эту мысль. Не получалось. Выходит, молодой человек, поступивший на службу в полицию в надежде что-то изменить, превращается в эгоистичного карьериста — такого, каким поклялся никогда не стать? Семья Уокера принадлежала к чернокожим рабочим, которым пришлось уехать из района Рондо в Сент-Поле, когда городские власти решили проложить новую автомагистраль через давно обжитую часть города. Отец Уокера был одним из руководителей протестов, и некоторые считали, что в Брентоне Уокере тоже было что-то от отца — такого же борца, несмотря на его обычную, бесконфликтную карьеру старшего полицейского офицера. Они не ошибались: он унаследовал отцовское негодование против несправедливости, заложенной в самом устройстве общества. Со временем скрывать эту сторону своего характера стало трудно, и кое-кто в отделе называл широкоплечего бритоголового суперинтенданта «социалистом». Поначалу он считал это знаком отличия. А теперь?