Харам

Трясущимися руками он потянулся к ящику тумбочки. Иногда его колотило так, что он не мог донести ложку с супом до рта и его приходилось кормить, как ребенка. Старик достал из ящика толстую папку пожелтевших бумаг, потом еще одну, пачку фотографий и потертое кожаное портмоне. Когда на тумбочке появились скомканные, мятые франки, внутри у меня все сжалось. Сестры рассказывали про то, как перед смертью некоторые старики хотят снова почувствовать себя мужчинами. Мысленно я обругала себя за то, что сняла опостылевшие за зиму теплые чулки и приготовилась к неприятному разговору.

— Прошу вас меня великодушно извинить, — должно быть, Аникеев заметил вспыхнувший на моих щеках румянец, — но вы, быть может, превратно меня поняли. Ничего такого, что могло бы унизить ваше достоинство.

Я выдохнула, изо всех сил стараясь сделать это как можно незаметнее и тише, и даже позволила себе улыбнуться. Архаичные обороты из времен Людовика Четырнадцатого частенько всплывали в речи Николая, и, конечно, он их не замечал.

— Дело в том, что … Да, что там говорить, вы и сами знаете, что мне осталось недолго. И есть одно очень важное для меня дело, которое я не успел закончить. Дома, в России, мне казалось, что материал слишком сырой, а здесь, во Франции, все время не хватало денег. Знаете, вопрос «куда едем?» был одним из первых, которым научил меня Жак, мой гувернер, и, по иронии судьбы, в Париже я работал таксистом. Я мечтал накопить на хорошего переводчика, на атласную зеленую обложку с золотым тиснением, на мало-мальски серьезный тираж. Мне хотелось не меньше тысячи экземпляров. Я хотел посвятить ее Кате, моей жене. Она умерла от тифа через год после революции. В том же году пропал и Саша — мой единственный сын. Я сто раз говорил ему, что бежать — единственный разумный выход, но Колчаку он поверил больше, чем родному отцу. Словом, Жозефина, я хочу попросить вас помочь мне издать книгу.

Он похлопал ладонью по лежавшим на коленях папкам с бумагами.

— Не за бесплатно, конечно. Пятьсот франков за ту работу, которую необходимо выполнить, сложно назвать щедрым вознаграждением, но для таких людей, как мы с вами, это неплохие деньги. Я очень вас прошу, не отказывайтесь.

Старик раскрыл папку, в которой лежали десятки или даже сотни пожелтевших страниц, исписанных выцветшими чернилами. Неразборчивый почерк, много помарок, скобок, стрелок, замечаний. Если рассчитывать только на собственный русский и словарь, работы здесь было на столетие.

— Прошу вас. Мне больше не к кому обратиться.

Я не отказалась и не согласилась, сказала, что хочу посоветоваться с мамой, но так и не дала ответ. Когда через день я снова пришла на смену, Анна сказала, что русского больше нет.

— Перед смертью он просил передать эти вещи тебе, — сказала Анна и протянула мне знакомую папку, фотоальбом, толстую тетрадь с истрепанными углами и портмоне.

Из дневника профессора Аникеева.

Запись от 24.04.1936.

«Приют Святого Лаврентия был построен в 1648 году с благословения Папы Римского на правом берегу Тибра. Двести сорок верст до Пизанской Башни и четыреста десять до Эйфелевой. На смертном одре от этих башен, как и от благословения Папы Римского, ни холодно ни жарко, но здесь хорошо кормят, дважды в неделю купают, и Тибр из моего окна похож на Москву-Реку.

Я отыскал себе помощницу или, скорее, душеприказчицу. Здесь тоже не обошлось без исторических аллюзий (привет коротышке-корсиканцу), но дело, конечно, не в имени. Жозефина — единственная, кто немного говорит по-русски, обходит палаты точно по времени и вытирает пыль под кроватью.

Часто думаю про Катю и Сашу. Как глупо, быстро и необратимо все перевернулось с ног на голову. Как историку мне следовало бы спокойнее относиться к собственной судьбе и судьбе своих близких, но к несчастью я еще и человек. Большевики, меньшевики, эсеры, революция, война… Какая же все это чушь. Вздор. И все эти ужасные беды на голову нашего многострадального народа — из-за малодушия одного-единственного человека, которому выпала судьба управлять страной. Ну и где здесь справедливость? Нет, на самом деле, скажите мне. Где?»

«Несмотря на то, что время за пределами приюта мы проводили по-разному и не вместе, Анна была моей лучшей подругой. Она была на два года старше меня и на четыре жизни опытнее практически во всех вопросах. Про последний разговор с Николаем я рассказала ей в парке, когда вышла с ней покурить (на самом деле постоять рядом, тогда я не курила и вообще была невинна, как божий агнец).

— Таблицы, схемы, замеры. — Анна перекладывала листы в раскрытой папке, в ее губах была зажата тлеющая сигарета, и она щурилась от дыма. — Он, должно быть, выжил из ума, если предложил тебе такую работенку. Ты же в этом ни черта не соображаешь. Или он решил таким образом приударить за тобой. Помнишь, я рассказывала тебе про то, что предложил мне этот жирный кабан Люк?

Она отложила папку в сторону, затянулась и выдохнула. Ее лицо исчезло в облаке дыма.

— В любом случае, можно считать, что тебе повезло. Пятьсот франков за просто так, из ниоткуда. На выходных ты ведешь меня в кафе. И не смей отнекиваться. Отказы я не принимаю.

Я в сотый раз попыталась объяснить ей, что это не наследство и не подарок.

— Ты что, действительно собираешься написать и издать книгу? Не смеши меня. Кто ты такая, Жозе? Мольер или Гомер? Даже если ты умудришься перевести все это на французский. Вернее нет, не так. Даже если твоя мама поможет тебе перевести все эту чепуху на французский, кому это может быть интересно? Археологические раскопки где-то там, в Сибири?

— Не в Сибири, а на Кавказе.

— Какая разница? В лучшем случае эти таблицы и схемы могут быть интересны двум или трем широколобым очкарикам во всем мире, а вероятность того, что они забредут именно в тот книжный магазин, в котором будет лежать этот шедевр, крайне невелика. Одним словом, выбрось эту дурь из головы.

Щелчком пальцев она запустила окурок в кусты и обернулась в сторону входной двери. По поводу курения старшая дважды делала ей замечания, и третье должно было стать последним.

— Не будь дурой, Жозе. Бог любит тебя, но он не любит идиотов.