Страница 85 из 226
Мой и только мой Нельсон. Спасибо за Ваше длинное письмо, а также за письмо Вашего издателя. Оно меня заинтересовало, но и рассердило. Надо быть кретином, чтобы упрекнуть Ваш роман в пессимизме, а Ваших персонажей в том, что «их не спасешь». А кого вообще можно спасти? Они хотят героизма и улыбок! Подобными глупостями заполнены и французские газеты, именно в этом чаще всего упрекают экзистенциализм. Надеюсь, что Вы не станете принимать во внимание аргументы такого сорта. Зато я бы прислушалась к предложению несколько сократить роман — он от этого только выиграет, — и прояснила бы, чем же в результате заканчивается история Фрэнки. Но лично я высоко ценю у Вас игру светотени и Вашу манеру оставлять некую недосказанность относительно наиболее значительных событий, убийства Луиса, например, подробно при этом выписывая события второго плана. Я не считаю, что это связано с желанием упростить восприятие, нет, таков стиль и у Фолкнера, и у старика Мередита{174}, отличный стиль. Вы прекрасно понимаете, что делаете. Главное, не поддавайтесь на коммерческие уловки издателей. Что касается «Утро не настанет», буду ждать экземпляра с сокращениями.
Моя идея в «Чужой крови» тоже базируется на светотени. Мне хотелось внушить читателю единственную мысль, и вся конструкция подчинена этому намерению. Дело вовсе не в какой-то всеобщей закономерности, а в одном отдельно взятом человеке Бломаре, который оказывается воплощением одной проблемы. В любом своем качестве — ребенка, любовника, мужчины — он постоянно испытывает одно и то же чувство — вины. Поэтому я не хотела, чтобы действие тянулось годы и месяцы, так как судьба героя ясна, и она неизменна. Вот отчего роман начинается и заканчивается в одну и ту же ночь, где смешивается настоящее и прошлое. Сам себе Бломар представляется посторонним, отсюда «он», когда он говорит о себе, или же «я» как проявление неизменности своей сущности. Так ли уж трудно это понять? Самые понятные — главы, посвященные Эллен, которая всегда фигурирует как «она». Я люблю, когда в литературе присутствуют теневые стороны, в жизни ведь тоже мы постоянно в кольце мрака, но, может быть, у меня слишком уж все затемнено? Ответьте.
Вот уже месяц мы в разлуке, мой дорогой. Как быстро он пролетел! Если я снова Вас поцелую, может быть, расстояния между нами сократятся? Насколько же те месяцы, что мы провели вместе, такие счастливые, такие наполненные, такие волнующие, насколько же они дороже, чем месяцы обыкновенные. Ради них стоит и потерпеть. Терпи, мое сердце, терпи.
Повела в «Красную розу» одну свою знакомую американочку. Фокусника уже нет, зато есть замечательный мим, потрясающе подражает Чарли Чаплину, хотя не делает ни малейшей попытки добиться внешнего с ним сходства (ни котелка, ни ботинок) — только манера, воссоздание лица и тела с помощью одной лишь пластики и в ритмах старого немого кино. Таким способом он показывает, например, как человек приходит на прием, пьет вино, влюбляется и т. д., совершенно, как Чарли. Просто удивительно.
Надо же и мне получать вечерами хоть какую-то компенсацию за вечно идущий дождь, за каторжный труд, за усталость. Дело в том, что, когда я пишу роман, то не могу работать в устойчивом темпе, в результате возникают кое-какие проблемы, зато не так устаешь. Если же речь идет об эссе, то я могу работать, не отрываясь, по восемь часов подряд, но тогда возникает чувство, что вот-вот взорвешься, — вот как сейчас. Стыдно Вам оставлять меня в такую минуту в одиночестве, вместо того, чтобы компенсировать мои потери единственным способом, который дал бы мне второе дыхание.
До свидания, мой самый дорогой из всех дорогих. Когда же я получу фотографии моего медового месяца? Лучше вспоминать обо всем с ними, чем без них, и, кроме того, можно вспомнить и то, чего на них нет. Я вспоминаю, как любила Вас, Нельсон, и продолжаю любить так же.
Ваша Симона
Мой Нельсон. Несмотря на отвратительно унылую погоду, у меня было несколько приятных дней. В воскресенье, когда я прилежно работала у Сартра — его мать оставила мне ключи, как я Вам уже писала. В дальней комнате спит некое таинственное создание — племянница старой кухарки, думаю, мы с ней даже и не увидим друг друга, время от времени слышатся лишь какие-то шорохи. Так вот, когда я работала, в дверь позвонили. Это был мой большой друг{175} со своей приятельницей. Я говорила Вам о нем, это он работает в ЮНЕСКО, и именно он рассказал мне о гостинице «Кортес», о Пацкуаро и т. д. Знаю я его лет двадцать, даже дольше, чем Сартра, который был его товарищем, студентами мы были в одно и то же время. Он тоже ходил в Национальную библиотеку, где я проводила все свое время, и когда он первый раз со мною заговорил, я была просто счастлива. В то время я вполне могла бы в него влюбиться, но, несмотря на юный возраст, он был уже женат, любовниками мы не стали, хотя очень подружились и эту близость сохранили до сих пор. Он все еще женат, жену уже не любит, отсюда и приятельница. К моей большой радости, они взяли меня с собой за город, в ту же самую деревушку, где в прошлом году я провела два месяца, помните? В ту самую желто-голубую маленькую гостиницу, откуда я писала Вам первые свои письма и где так без Вас скучала. Там мы пообедали, потом прошлись по лугам. Вернулась я домой ночью, счастливая, как будто урок прогуляла. Потом вернулся Сартр, и вчера мы с четой Райт ужинали в русском ресторане. Эллен, уже очень беременная, вскоре нас покинула, а с Диком мы потом поехали на Монмартр в его роскошной машине — чудо что за вечер. Довольно много пили на немыслимо грязных крохотных площадях. Дик с удовольствием развлекался, наблюдая людей на улице, в кабаре, он просто пожирал их глазами и придумывал про них разные истории. А уж на Монмартре-то немало бродячих персонажей. А сколько иностранцев! В этом месяце — миллион, а в городе три миллиона жителей. В основном это шведы, норвежцы и, разумеется, американцы. Есть и англичане, которые скромненько передвигаются на чудовищного вида черных велосипедах, гнущихся под тяжестью багажа.