Страница 75 из 226
Дорогой, единственный раз из всех, что я видела Вас во сне, случилась неудача. Мы встретились где-то в Париже, в каком-то большом учреждении типа ЮНЕСКО. Вы в окружении американцев. У Вас было изменившееся лицо, Вы были страшно серьезный и строгий, горестно упрекали меня за то, что я пришла с Вами повидаться, Вас скомпрометировать и испортить Вам репутацию. Я же просила Вас, умоляла дать мне возможность поговорить с Вами наедине хоть несколько минут, а Вы холодно возражали, что знакомы с моими извращенными уловками и не желаете. Я уходила, обливаясь горючими слезами, уверенная, что никогда мы не поедем в Мексику, вообще не встретимся. Друзья пытались меня утешить, ссылаясь на то, что «все американцы такие, все они пуритане, конформисты, рабы существующих правил». Я после этого еще больше расплакалась, вспомнив некоторые пассажи из Ваших писем, некоторые Ваши слова — и Ваше настоящее лицо, я не могла понять, что происходит. Потом, все еще во сне, вдруг наступало прозрение: «Ведь это только сон!» Тем не менее сегодня утром мне было не по себе, пока, к счастью, не пришло Ваше письмо. Возможно, причиной подобного сна было разочарование, испытанное мною в пятницу, оттого что не пришло письмо. Не знаю отчего, но при мысли о нашем взаимном обретении друг друга счастье преобразуется в смутную тоску, кровь отливает от сердца. У меня такое чувство, что это будет счастье, которое едва ли я смогу перенести. Разумеется, я выдержу его. Вы такой теплый и умиротворяющий человек, что, стоит мне увидеть Вашу улыбку, тоска сейчас же пройдет и останется спокойное и жгучее счастье. Возможно также, что тоска — результат крайней усталости. Уже три ночи я почти не сплю из-за «Грязных рук». В четверг легла лишь в 5 или даже в 6 часов утра, в пятницу был очень опасный момент, вызывающий беспокойство, — приход критиков и журналистов. И мы все то смотрели спектакль из-за кулис, то бегали в ближайшее бистро — выпить рюмочку коньяку. В результате — настоящий триумф. Снова говорят, что это лучшая пьеса Сартра, лучшая за многие годы постановка во Франции. Мы ликовали, но после всех поздравлений надо было еще присутствовать на большом ужине, а он-то как раз и не удался. Согласно традиции, Сартр пригласил на него актеров, директоров, Кокто, который ему помогал, как я Вам рассказывала, и т. д. Но театральные люди просто отродье человеческое, все эти истинно элегантные дамы с обнаженными спинами и грудью, увешанные драгоценностями, в длинных шелковых платьях со шлейфами, с накладными волосами, с перьями в голове и со всем прочим. Еще были отвратительные толстосумы, снобы, преимущественно бывшие коллаборационисты, а ныне обращенные в сторонников де Голля. Не говоря уже о целой банде педерастов: Кокто, который казался очень старым, просто старая баба, Берар, плачущий в свою немытую бороду от любви к плешивому русскому танцору-эфироману, бывший любовник Кокто, нынешний любовник бывшего любовника Кокто и нынешний любовник самого Кокто — все оголодавшие и глупые юнцы, которые позволяют старикам себя обожать исключительно ради денег. Прием оказался каким-то безумным и довольно отталкивающим. Все говорили лишь об одном: о самих себе. Как прекрасно я сыграл! — говорил актер. Как прекрасно сыграл мой муж! — говорила его жена. Как прекрасно я Вам помог! — говорил Кокто, и т. д. Бедный Сартр поддакивал, испытывая такое же отвращение, как и я. Когда его попросили произнести тост, он отказался. Но ведь на собрании в зале Ваграм он взял слово, почему не хочет сегодня? — удивлялись они. Он ответил: «На собрании я сказал правду, сказал людям, какие ошибки они совершили, и это было легко, тогда как здесь я должен был бы их поздравлять. Штука очень трудная». Они принужденно смеялись, так как на самом деле они ненавидят его идеи. И все же я повеселилась благодаря тому, что ушла из-за почетного стола, где сидели «важные» гости. И где-то в углу вместе с малышкой Вандой и еще двумя симпатичными и совершенно не «важными» молодыми людьми (то был любовник Ванды и муж моей русской подруги) мы пили и перемывали косточки всему этому зверинцу. Затянулось это надолго, и снова я очень мало спала. Вчера я опять присутствовала на спектакле и после представления допоздна засиделась с друзьями. А между тем встать мне пришлось рано, так как сестра хотела отвезти меня за город на своей маленькой машине. Короче говоря, эти дни мне удавалось бодрствовать лишь при помощи бензедрина — допинга, которым пользуются летчики, чтобы сохранять работоспособность. И все это вместе — недосып, избыток алкоголя, бензедрин — свалило меня с ног. К счастью, все позади, через неделю в деревне я снова начну работать, буду спать, как сурок, наслаждаться солнцем, природой и счастьем скорой встречи с Вами, очень скорой. Я получила большое удовольствие, оттого что пьеса имела такой успех, что у нее потрясающая пресса и что у малышки тоже был личный ее успех, потому что все было затеяно ради нее.
Люблю Вас, мой Нельсон.
Ваша Симона
Возлюбленный муж мой. Какая радость так быстро получить от Вас письмо в этом симпатичном маленьком отеле! Я отдыхала, читая на веранде, когда мне его принесли. Да, теперь мы очень близко друг от друга, через три недели я услышу Ваш голос и буду от Вас на расстоянии не больше одного-двух дней. Выспитесь хорошенько за эти последние холостые недели. Что касается меня, то я сплю здесь так много, что скоро это совсем отвратит меня от сна, на два месяца, по крайней мере. И я ночами не дам Вам ни минуты покоя, все буду убеждаться, действительно ли Вы меня любите. Да и в какое же другое время, скажите на милость, можно в этом удостовериться? Не днем же, когда нужно карабкаться на вулканы, посещать древние гробницы и летать на самолетах. Нет, мы не будем разбазаривать время на всякие дурацкие сны, когда окажемся вместе, так что заранее запасайтесь сном, если Вы крокодил дальновидный.