Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964

Снова активность и снова мрак. Вчера встречалась с одной американкой, литературным агентом Райта и многих других. Она может достать мне выгодные заказы на статьи, которые дадут нам средства для путешествия по Миссисипи; обещала помочь. Я подняла вопрос о том, чтобы перевести Вас на французский, она этим займется. У Кнопфа вот-вот выйдет «Чужая кровь», потом «Гостья». Тем лучше, первая могла бы Вас заинтересовать. У меня попросили фотографию, и я дала ту, что Вам не нравится, — лицо американской интеллектуалки. Вместе с русской подругой мы долго изощрялись по поводу «Провозвестника гнева», нашего обоюдного увлечения. Ее муж и Сартр тоже увлечены предприятием, и все мы на протяжении нескольких часов страстно выискивали точные эквиваленты. Работа ужасно трудная, учитывая удивительный библейский стиль оригинала, но завораживающая, когда в нее погружаешься, как может завораживать глупая и не имеющая цели игра. Самое название — проблема д ля перевода, пока что не разрешенная.

Снова все завертелось с социалистами и радио. Я более чем удовлетворена возможностью сказать им всем до свидания. Вашу статью поручила одному молодому человеку, которого она очень заинтересовала, но мне нужно написать несколько строк о Вас. Есть у Вас указания на этот счет? Что бы Вам хотелось поведать о себе французскому читателю «Тан модерн»? (Понятно, не о том, что Вы — любезный крокодил, хитрющий абориген, мой нежный муж, — нет, нужна лишь поверхностная литературная презентация.) И, пожалуйста, пошлите нам еще одно «Письмо из Чикаго».

Ситуация ухудшается: глупые, ничтожные забастовки, сбитые с толку коммунисты делают все, чтобы ускорить возвращение де Голля к власти, Шумана^{99} хватит ненадолго, горизонт вчера казался очень мрачным после поражения Блюма^{100}. Мое состояние было достаточно депрессивным. Знайте, что меня тоже время от времени посещает мой «невроз», и не пугайтесь, если он даст о себе знать, когда мы будем долго жить вместе. Начало его связано, прежде всего, с физическим состоянием, а я, кстати сказать, последние четыре дня была страшно утомлена, выведена из себя, лихорадочно возбуждена. Вчера утром, проснувшись, я почувствовала, что начать новый день — свыше моих сил. Мерзкие кошмары мучили меня. Словом, как и у всех, у меня свои проблемы. Во-первых, я ненавижу иметь деньги, в то время как у большинства людей их нет. Нет, я вовсе не богата, но вот уже три года зарабатываю неплохие деньги, из которых большую часть пытаюсь отдать маме, друзьям и т. д., и оставшегося хватает, чтобы жить в комфорте. Живу я в жалкой комнатенке, это так, зато хорошо одета, вкусно ем и ни в чем не испытываю недостатка. Порою меня из-за этого терзает страшное чувство вины, и не без основания. В основном я гоню его прочь, но в моменты «невротических кризов» мне это представляется невыносимым. Кроме того, с самого детства писать — главная моя забота. Этому я посвятила жизнь, но как оценить значимость того, что я делаю? Иногда я боюсь, что никогда не достигну поставленной цели. И еще, вместе с Сартром я пытаюсь оказывать влияние на интеллектуальную жизнь Франции. Меня подкрепляла надежда, что эта деятельность имеет некоторый человеческий смысл. Однако теперь надежды больше нет. Разумеется, действовать можно и без надежды, хотя в моменты слабости это тягостно. Наконец, я отдалена от человека, которого люблю, от счастья, которое он мне дает, и, если утрачу веру в причины, которые оправдывают это отдаление, все погрузится во мрак абсурда. Когда я чувствую себя хорошо, я как-то сживаюсь с этими проблемами, ведь они есть у каждого. Но вчера вечером я погрузилась на самое дно черного колодца небытия и два часа кряду билась в тоске, горячке и своего рода отчаянии. Потом вынырнула и задремала, но на другой день надела черные очки, настолько у меня было плохо с глазами. Должно быть, этот кризис оказался благотворным, так как я снова чувствую себя хорошо. Он помог мне так же, как сильное опьянение или шок. Меня просто изумляют воспоминания о том, насколько те самые факты, которые теперь я расцениваю спокойно, казались мне мучительными и жестокими в лоне черного мрака. На самом деле они стоят того, чтобы сокрушаться, но скорбь по их поводу излишня, ведь если выбираешь жизнь, не следует попусту хандрить и стенать.

Любимый мой, покой и услада моего сердца, Нельсон, приятно было вот так поговорить с Вами — мирно, доверчиво, как можно говорить только с теми, с кем я чувствую полное единение. Люблю рассказывать Вам все — плохое и хорошее, — и чтобы Вы гладили меня по волосам и по плечу, глядя своими понимающими и любящими глазами. Я ощущаю Вашу любовь, такую бесценную. Целую Ваши нежные, любящие и горячо любимые губы.

                            Ваша Симона