Страница 45 из 226
Последний мой парижский денек, полуясный-полудождливый, полутеплый-полухолодный, был довольно приятным. Я вся была в предчувствии отъезда. Таксист довез меня прямо до информационного агентства, где я поискала хорошие американские снимки. Свою книгу об Америке я хотела бы иллюстрировать двадцатью — тридцатью фотографиями. Он высадил меня перед огромным зданием, где размещается множество газет и журналов и где я испытала поэтическое волнение, ибо именно здесь накануне бегства немцев тайно печатались первые свободные газеты. Помню, Камю и его молодые друзья работали, держа оружие под рукой, за железными засовами, в напряжении, ибо каждую минуту могли нагрянуть немцы, и было бы дело! Мы с Сартром бегали по городу, чтобы наблюдать за развитием событий, и писали об этом репортажи, которые передавали Камю, с волнующим чувством опасности в сердце, так как кое-где на улицах постреливали. Когда американцы вошли в Париж, какой праздник царил в редакциях! Газеты вышли свободно, все пили, обезумев от радости. В каком-то смысле это был лучший момент моей жизни. Если говорить о моих политических страстях. Мы совершенно не заботились о будущем времени: было так необыкновенно — чувствовать себя освобожденными от времени, только что прошедшего! Я заметила, что мы все ностальгически вспоминаем об этих последних моментах оккупации, об ошеломляющем опьянении первыми днями Освобождения. Я вспомнила обо всем этом вчера, ясным утром, оказавшись на этом месте. Провела два приятных часа, отбирая фотографии. Но даже в этой богатой коллекции не нашла в точности то, что хотела. Потом я отправилась к тому издателю с жабьим лицом, который сопровождал нас в Лондоне. Он покупает сборник моих старых статей, платит прилично, с чем я себя и поздравляю. Мы подписали контракт, широко улыбаясь. Не проглотив и крошки хлеба, я помчалась на радио. Мы пригласили одного очень важного профсоюзного деятеля, представителя меньшинства во Всеобщей конфедерации труда. Он так испугался микрофона, что с трудом находил слова, и мы вынуждены были много раз начинать все сначала, хотя пытались помогать ему изо всех сил. А он красный, как сваренный в кипятке омар, но гораздо более несчастный. Между тем, обычно он изъясняется достаточно легко, сидя же там, нервно суетился, сучил ногами, кашлял и даже грубо бранился… и надо было все начинать сначала. Тяжкий труд! Мы сами вышли оттуда красными, как омары. И в такой степени элегантности в 18 часов Сартр и я пили мартини в сверхэлегантном баре гостиницы «Риц» и тоже выглядели элегантно. У нас там была назначена встреча со сверхэлегантной дамой из Буэнос-Айреса Викторией Окампо, писательницей, поэтессой и директором большого аргентинского журнала «Сюр». Ей пятьдесят лет, должно быть, она была очень хороша, и кое-что от былой красоты сохранила, хотя слишком обильно сверкала брильянтами и жемчугами. Принимая во внимание ее богатство и положение в стране, мы могли бы рассчитывать на ее приглашение — прочитать за хорошие деньги несколько лекций в Аргентине — и пытались договориться с ней на этот предмет. И дело как будто слаживается. Когда я уеду из США (то есть покину Вас и начну ждать Вашего приезда во Францию), я бы хотела провести лето (там в это время — мягкая зима) в Южной Америке. Пока что это только мечта, но, возможно, она осуществится, и самая надежда стоила того, чтобы мы отправились пить мартини в бар гостиницы «Риц». Я уже все приготовила к отъезду, и поспать удалось лишь несколько часов: что называется «хорошо заполненный день», так? Я заслуживаю вознаграждения. И поскольку здесь нет Вас, чтобы получить то, что бы мне хотелось, лучшее, что я могу иметь, это дни в сей тихой гавани.
Итак, я уехала из Парижа, с лихвой исполнив все свои задания. Мы уже не надеялись, что при этих забастовках найдется хоть один поезд. Один все же нашелся.
На моем счастье — лишь одно черное пятно: бастуют работники почты, уже два дня никакой корреспонденции. Долго это не продлится, но вызовет значительные задержки в доставке. Я не скоро получу свое письмо за понедельник; боюсь, как бы и с Вами не случилось то же самое.
Какое наслаждение, когда тебя никто не дергает, когда ты радуешься движениям своего сердца, воспоминаниям, надеждам, ясному и теплому знанию. Я Вас люблю.
Деревня моя — некрасивая, хотя очень французская, а самая уродливая из французских деревень прекрасна в сравнении с Вашими деревнями. Мне нравятся у Вас большие города, а деревни оставляют желать… Эта, с ее забавными крышами серого шифера, старенькими домиками, деревьями, зеленью, занятными лавчонками, мне нравится, несмотря на недостаток красоты. Льет как из ведра. С момента моего приезда я носу на улицу не высунула, живу в старом пеньюаре и тапочках. Моя маленькая комната — на втором этаже, у Сартра — комната большая, там мы вместе работаем, а у Старой дамы — очень большая, где мы собираемся все вместе — есть и пить чай. На первый этаж даже не спускаемся! Длинный коридор отделяет нас от больного мужа Старой дамы. Как я Вам говорила, он страдает от невроза вот уже двадцать лет и семь лет не покидает постели, живет заточенный в сумерки, при закрытых ставнях, спущенных шторах, с занавесями вокруг кровати, при свете единственной лампочки. Я его не видела ни разу в жизни, Сартр видел последний раз пятнадцать лет назад. Время от времени мы слышим слабый звук звонка, это он зовет жену. Старая кухарка и служанка средних лет обитают в глубине дома и прислуживают за столом.
Таким образом мы втроем организовали свое существование на пустынном острове. Приятно то, что каждый занят чем вздумается, можно даже не общаться с другими, если не хочется. Старая дама — просто сокровище; ей нездоровится, и она почти весь день проводит в постели за чтением или слушает радио. Ее мучают ужасные мигрени, но она никогда не жалуется; как она говорит, в голове у нее — постоянный шум как бы от водопада, куда сотни коров с колокольчиками на шее приходят на водопой; шум, признаться, весьма поэтичный, от которого она якобы даже получает удовольствие. Я спала девять часов, потом еще два часа днем. Написала предисловие к сборнику своих статей, перечитала весь материал об Америке и приступила к последней части: сегодня примерно семь часов работы. Недурно? Несколько утомилась, пойду лягу.
Спите спокойно, милый, и ждите меня. Я Вас люблю.
Ваша Симона