Страница 43 из 226
Радуюсь при мысли, что вскоре мне предстоит отправиться в деревню, ибо последняя неделя была более чем беспокойной. Все дни и вечера напролет мы обсуждали передачи на радио и политический манифест. Бедняге Сартру все это нравится не больше моего, но он считает, что раз его об этом попросили, то это его долг. Уверена, что он с удовольствием порезвился бы в Вашем обществе на вольных берегах голубых озер! Но гарантируете ли Вы безопасность в Чикаго и на всем Вашем континенте в целом? Скорее Вам следует искать убежища в Париже? В Чикаго Вам непременно свалится на голову атомная бомба. А Париж так мал и незначителен в настоящий момент, что никому не захочется бросать на него бомбу. Приезжайте сюда, мой дорогой, днем и ночью я мечтаю о нашей будущей встрече на Вабансии и очень часто также о Вашем приезде в Париж через год. О! Я устрою Вам потрясающую жизнь! Вы будете так же счастливы здесь, как я была в Чикаго. Покажу Вам все, что люблю, и Вы все это полюбите тоже. Да, так будет весной 1949 года, не так уж и долго ждать. Работайте же хорошенько. Трудитесь на благо нас обоих. Трудитесь из любви к труду, и чтобы я могла Вами гордиться. Трудитесь, чтобы в солнечном Новом Орлеане мы наслаждались веселыми и спокойными каникулами. Не огорчайтесь, если сегодня Ваша жизнь тускловата. Я берусь ее возмутить до основания, Вы будете без сил. Пользуйтесь Вашим временным спокойным одиночеством, долго оно не продлится.
Еще одно глупое письмо, никакого содержания — одна любовь. Извините, дорогой мой. Я совершенно не в силах обеспечить Вас полноценной черной ненавистью, изменить Вам, даже безразличие для меня невозможно. Тщусь изо всех сил, но ничего не могу в себе обнаружить, кроме любви. Возьмите же ее, дорогой мой. Доброй ночи. Постель моя выглядит такой холодной, такой одинокой.
Ваша Симона
Мой дорогой. Сегодня прекрасный день, в голубых и золотых тонах, и такой приятный после холодной дождливой недели. Вчера закончила часть книги, которую должна была сдать до отъезда, и сегодня покончила с множеством мелочей, которые все время откладывала. Чувствовала себя деловой женщиной и настоящей хозяйкой дома. У двух издателей получила немалую сумму за мою «Америку» и за сборничек последних статей в «Тан модерн»{96}. Контракты подписаны, и я горжусь своей финансовой прозорливостью. Вслед за тем — химчистка, прачечная, закупка необходимых мелочей, уборка комнаты, мучительное чтение рукописей, отправка писем (вежливых) с отказом печатать эти рукописи в «Т.М.» и запоздалые ответы американцам. Боже, какой насыщенный день! Я выполнила свой долг от А до Я, и неудивительно, если впаду в тоску после подобного проявления активности и добродетели. Вернусь к ним лишь накануне моего отъезда в США. Проявлять такую образцовую действенность дважды в год — более чем достаточно. Дабы внести долю веселья в сей благонравный день, зашла в большой американский книжный магазин с надеждой откопать там какие-нибудь хорошие книжки, но тщетно. То, что у них есть, я либо уже читала, либо читать не хотела. Взяла лишь несколько детективов, новеллы О.Генри и «Инцидент в Оксбоу»{97}, поскольку мне так понравился фильм. Возьму с собой все, что Вы мне прислали, и кое-кого из французов. Радуюсь при мысли, что смогу спокойно устроить себе литературное пиршество, как на Вабансии.
Вчера, кстати, тоже случился образцовый и действенный день. Будь он проклят! Вторую половину дня целиком потратила на радио, где мы должны записать четыре передачи. Руссе говорил о Германии, хорошо; мы обнародовали манифест, снабдив его кое-какими комментариями, без особой радости, поскольку Рамадье только что вышел из правительства и становится все более вероятным возвращение де Голля в ближайшие несколько месяцев.
Моя русская подруга в восторге от «Прорицателя гнева»{98} и намерена перевести его для «Тан модерн». Предприятие весьма рискованное, хотя всякая вещь трудна для перевода, если хочешь на самом деле сохранить верность стилю и автору. Я внимательно прочитала переведенные отрывки из сартровской «Отсрочки». Это просто поразительно: ни разу переводчик не осмелился сохранить дерзость оригинала, он уплощает произведение, придает ему бесцветность, легковесность, условность, убивает стиль. Ужас какой-то. По правде говоря, только сам писатель может достойно себя перевести. Вы, с Вашей глупостью и ленью, этого понять не в состоянии, поскольку знаете лишь свой родной язык, как и подобает твердолобому американцу, нахалу и шовинисту. О, да, Вы говорите на двух языках — языке долларов и языке атомной бомбы, но французский-то совсем другой, и хороший. Почему бы Вам не попытаться его выучить? Вы презираете нас до такой степени? Кстати, что нового от Мэлаке? Становится все труднее публиковать здесь переводы. Издательское дело в кризисе, как и все остальное. Никто не покупает то, без чего можно обойтись, франк падает. Забавная деталь: после нашей передачи против де Голля 70 % книготорговцев, сторонники генерала, вернули Сартру его последнюю книгу, отказываясь торговать подобным товаром.
Я подавлена тем, что завтра снова будет деловой и образцовый день. Я пообещала текст об американских женщинах одному шведскому журналу — пять страниц. Однако их 80 миллионов и все разные, а так как я ничего не знаю ни про одну, что же сказать на пяти страницах? Тем не менее деньги уже получены и истрачены. Благодаря им я наряжена в потрясающие брюки из голубого бархата и потрясающие красные туфли, купленные в Стокгольме. Что же остается, если не написать текст об американских женщинах завтра утром? Встану как можно позже. В Чикаго, должно быть, 19 часов, может быть, Вы едите томатный суп у себя в кухне. Трудитесь хорошенько, любовь моя, и наслаждайтесь спокойной жизнью, вечно она продолжаться не будет. Надо бы нам, Нельсон, научиться работать вместе и жить вместе. Было бы так славно сменить эту беспокойную страсть на протяжении несколько скоротечных дней на сосуществование неделями, месяцами, вместе с каждодневными трудами, хорошим и плохим настроением, и спать каждую ночь, обнявшись. Живу в ожидании этого, муж мой, в ожидании Вас.