Страница 42 из 226
Ну ладно, пора спать и забыть о Вас. Но как только открою глаза, Вы снова будете со мной и неотделимы от меня. Вчера вечером я рассказывала себе волшебную сказку — нашу историю всю целиком, от первой встречи в небольшом кафе до последнего расставания. Красивая история, Нельсон, любовь моя, какое счастье иметь подобные воспоминания и подобные надежды. Спокойной ночи. Мне хорошо, тепло лежать в Ваших горячих руках рядом с Вашим горячим сердцем. Я Ваш лягушонок, Ваш друг, Ваша жена.
Возлюбленный крокодил, я так сильно люблю Вас в эти дождливые дни. Порою долгая разлука заставляет любимое существо улетучиться, оставив лишь нежную и печальную музыку, ностальгию, теплый запах жизни, неуловимые ощущения. Потом встречаешь однажды на углу улицы именно этого человека, которого любишь, это его прядь волос, его единственная в мире улыбка, его плечи как раз на уровне твоей щеки. Именно таким образом явились Вы мне вчера утром, взяли за руку и уже не отпускали. А теперь Ваше письмо. Дорогой мой, я не настолько глупа, чтобы не понять, что Вы меня дразните, Ваши затеи меня забавляют, не думайте, что характер у меня такой уж скверный и что я глупая. Представьте, я ведь тоже дразнила Вас, притворяясь оскорбленной. Будь я действительно обижена (что вполне могло случиться, ибо я достаточно безумна, чтобы так Вас полюбить), реакцией моей была бы не холодность, а гнев или огорчение, а возможно, и то и другое разом. Мне не хватает спеси, чтобы сохранять высокомерие, холодность и дистанцию. Вот увидите (а может и нет), что все в нашей любви окажется таким теплым, счастливым, естественным.
О, да, Вы ведете серьезную, суровую жизнь, но для меня простая Ваша фраза, вроде «Я подмел пол», проникнута поэзией, потому что заставляет вспомнить наш дом и Вас. Совершенно очевидно, что Вы не можете извлечь из Вашей чистой идеи столько же удовольствия, сколько извлекаю я, да это было бы и странно. И тогда Ваше одиночество, правка корректуры, все это вполне может показаться мрачным. Пожалуйста, трудитесь основательно, чтобы весной взять отпуск, и мы преобразим Вашу жизнь до такой степени, что Вы еще пожалеете о сегодняшних спокойных днях и ночах. С покоем покончено: Вы отправитесь в путешествие, увидите новые места и людей, будете пить, работать челюстями, услышите, как ими же работаю я, и будете любить меня, как я Вас люблю. Когда я уеду, Вы вздохнете с облегчением. Ну что, дрожите?
Скучать у меня времени нет. Зато сколько угодно времени страдать от потребности, необходимости, страстного желания Вас видеть. Собираюсь послать Вам мою бледно-голубую книжку, хотя Вы ее и не заслуживаете. В издательстве Кнопфа только что вышел второй том Сартра — «Отсрочка»{94}. Скажите, что Вы об этом думаете? Даже хорошо, что по поводу кино и литературы взгляды наши разнятся. Видно, у меня совсем уж скверный вкус, раз мне так нравятся Ваши книги. Вместо того чтобы казаться глупыми и ничтожными. Однако на любовь мою к Вам это никак не влияет. И хорошо, что мы не совпадаем во взглядах: будет больше поводов для ссор и дискуссий. Мы ведь мало ссоримся, а это выглядит старомодно и по-идиотски. Побольше агрессивности, черт побери, как насчет битвы полов, свободной любви, прогрессивных взглядов? Просто унизительно чувствовать себя женщиной устаревшей, я ведь никогда не считаю Вас виноватым! А между тем известно, что мужчины презирают тех, кто их почитает. Скверная тактика. Кто сказал, что Вы — большой и мудрый крокодил, а я — ничтожный лягушонок? Может быть, я как раз огромная лягушка, а Вы — лишь крохотная ящерка. Бросим друг другу вызов! Но только на следующей неделе, а сегодня обнимите меня и скажите: «Скоро я и на самом деле Вас обниму. Продолжайте любить меня, как и подобает глупой лягушке, потому что я тоже Вас люблю».
Нельсон, любимый, пишу Вам при свете свечи, что очень романтично, может быть, даже чересчур. Как обычно, перегорел свет. Что за кошмарный отель! Когда здесь жил Сартр, он однажды заболел, и мать пришла его навестить; вернулась она в слезах, настолько ужасной показалась ей эта обитель! Потом муж ее умер, и она настаивала, чтобы сын переехал к ней, что он и сделал. Стены сочатся сыростью, и утром, когда надо вставать, холод такой ледяной, что каждую зиму я повторяю: надо бы отсюда съехать! Но в это время года найти в Париже квартиру невозможно, и приходится зиму терпеть, а когда наступает лето, то искать что-то другое кажется уже не срочным. Так все и тянется, и неудобство становится постоянным. Нет у меня таланта создавать для себя комфорт, хотя я умею его оценить, когда он организован другими, как, например, в доме на Вабансии. Нравится мне также и комфорт в Южных штатах, а более всего — комфорт в объятьях Нельсона, такой теплый и приятный. Было так радостно обнаружить вчера Ваше послание. Я и не ждала ничего, поскольку регулярную еженедельную почту получила только что и рассчитывала лишь на следующую. И вдруг Ваши красно-голубые поздравления с 1946 годом (в 1946 году мы еще не были знакомы, радость моя, Вы должны были меня поздравить с 1948-м. Но все равно было приятно). Наконец-то у меня есть здравый повод Вас поблагодарить. Ведь я желаю, Нельсон, предстать в Ваших глазах особой здравомыслящей. Однако представляется ли здравомыслящим поблагодарить Вас за мою любовь к Вам, за то, что Вы такой, какой Вы есть, или даже за то, что Вы любите меня? Приличия за это благодарить не позволяют. Зато уж если Вы мне посылаете книгу, я могу рассыпаться в благодарностях и дать исход всей признательности, заключенной в моем сердце. Спасибо, дорогой мой. Большое спасибо. Спасибо за книгу. Спасибо за то, что больше, чем книга, даже если написала ее Эдит Уортон{95}.