Страница 36 из 226
Ваша Симона
Возлюбленный мой крокодил, сегодня первый день настоящих холодов. Ночью были заморозки в Париже. Утром носы покраснели, глаза заслезились. Народ достал шерстяные перчатки, шали, шарфы и зимние пальто. Я собираюсь забрать из чистки мое меховое манто. Вот уже три часа я сижу и работаю у Старой дамы{86}, из-за нехватки угля ее огромная квартира заледенела, и я не чувствую ног. С завтрашнего дня перебираемся к Сартру. К несчастью, с ним живет его мать, довольно несносная особа, но мы застегнем ей рот на пуговицы, как Вы говорите, и будем пользоваться хорошо отапливаемым маленьким кабинетом. Моя собственная розовая комната годится лишь на то, чтобы спать там под грудой одеял, о работе не может быть и речи. Хорошо, что в «Де Маго» все обстоит нормально. На самом деле, не могу сказать, что ненавижу холод. Как должно быть уютно на Вабансии: холодильник урчит, мазутная батарея обогревает, а мой крокодил сидит в своем кресле у кухонного стола. Хотелось бы мне оказаться в соседнем кресле, рядом с батареей, а если вдруг мы все же замерзнем, в постели есть мягкое гнездышко. Я бы постоянно утверждала, что замерзла.
Передача состоялась. Новая лавина писем с угрозами: мы, мол, продались Сталину и заслуживаем того, чтобы нас засекли до смерти или сожгли заживо. Вы и представить себе не можете, что исторгают из себя эти люди, половина из них — сумасшедшие. Мы говорили о коммунизме в очень умеренном тоне, объясняя, почему, вовсе не будучи коммунистами, мы полагаем, что весь левый блок должен объединиться против «Объединения французского народа».
Ваше письмо снова прилетело быстро. Я получила его, вернувшись вчера вечером. Впервые после нашей разлуки я перед сном не воскрешала в памяти Ваши улыбки, поцелуи, звук голоса, а только позволила словам из Вашего письма расположиться в моем сердце. Письмо такое теплое, живое и любящее, что, когда я читала, а после повторяла в темноте Ваши слова, я даже не могла сказать, что Вас мне не хватает, ибо Вы были здесь, рядом, Вы сами произносили эти слова, они и были Вы. Сны Ваши мне нравятся, хотя их и можно счесть за невротические. Второй, где появляется некто и где Вы просыпаетесь, но в то же время остаетесь погруженным в глубокий сон, мне знаком, он очень жуткий, и мне страшно за Вас. Не Вы ли и появляетесь в нем, чтобы убить самого себя, как в комиксе, который Вы мне прислали? Юный хитрюга из Чикаго, дерзкий, талантливый, тщеславный, является, чтобы убить глупого, застенчивого и неуравновешенного крокодила.
Нет, мой милый Нельсон, признаюсь, я ничуть не раскаиваюсь в том, что Вы попались в мои сети. Вам хотелось лишь слегка развлечься прекрасной весенней ночью, мне хотелось лишь теплой и умиротворяющей ночи после долгого, напряженного, одинокого и лихорадочного путешествия в США, только умиротворяющей ночи в объятиях приятного мужчины. И видите, что в результате из этого вышло? Мы оба в западне. Нам не дано разрушить сделанное нами, разве не плачевно? Но поскольку по отношению ко мне это столь же несправедливо, как и по отношению к Вам, я не раскаиваюсь. Более того, я довольна, что оказалась достаточно хитроумной, чтобы Вас изловить. О! Я стану удерживать Вас так долго, как только смогу; без всякой жалости буду держать западню крепко-накрепко закрытой. Никакой пощады. Отныне Вы принадлежите мне, как и я принадлежу Вам.
Я прекрасно понимаю, что в Америке Вы не ощущали необходимости отстаивать свои права в качестве еврея{87}. Думаю, что здесь у Вас были бы другие ощущения. Антисемитизм опять возрождается. Все хуже и хуже с каждым днем: статьи в ряде журналов, оскорбления всякого рода. Не будучи сионисткой, полагаю, что французский еврей не может оставаться безразличным ни к тому, что претерпевают другие евреи, ни к тому, что иные из них пытаются создавать. Хоть мы и не евреи, но стараемся евреям помогать — деньгами, писаниями, лекциями и т. д. Посвятим им одну из наших передач через две недели. Это не имеет ничего общего с жалостью, это вопрос справедливости. Однако если не можешь сделать для евреев ничего конкретного, то чисто словесные требования не имеют никакого смысла, и я принимаю отсутствие в Вас этой «перелицованной гордости», о которой Вы говорите, иначе Вы не были бы самим собой. Пусть в Вас останется только лицевая гордость быть моим чикагским парнем.
Вчера вечером я была настроена слишком меланхолично. Не знаю отчего. Моя тоска по Вам, вместо теплой и счастливой ностальгии, обратилась в печаль. Может, из-за политической ситуации, которая принимает грязный оборот. Коммунисты ведут себя как тупые безумцы, они как будто сбиты с толку и уже не знают, что делать, и все это чрезвычайно помогает де Голлю. Мы надеялись, что какое-то время сможем оставаться рядом с ними, только чтобы остановить фашизм, хотя это едва ли возможно, и боюсь, что фашизм остановлен не будет. Кроме того, вчера утром в одном из журналов вышла огромная статья о Сартре, иллюстрированная фотографиями его детства, дедушки и т. д.; речь шла и обо мне, они «раскрыли», что я замужем за Сартром шесть месяцев, и это ложь, что я красива и талантлива, но (само собой) зла, жестока, бессердечна; на выбранной ими фотографии, не такой уж и уродливой, я, конечно же, выгляжу серьезной и недоброй. Я подумала о том моем лице, которое знаете и любите Вы, всегда счастливом, смеющемся, любящем. И, тоскуя о Вас, я тосковала и о себе самой, тосковала о своем лягушечьем «я» на Вабансии, том самом, что каждое утро пробуждалось в Ваших объятьях. Когда читаешь подобные статьи, всегда возникает чувство вины, позора, хотя по отношению к Сартру они продемонстрировали скорее понимание. А он, то есть Сартр, пришел в бешенство при виде своих детских фотографий, столь бесстыдно выставленных напоказ. Это его мать отдала их журналисту, который наврал, что пошлет их в Америку, и прочее. Когда она поняла, что сделала, зная, как будет недоволен ее сын, бедная женщина осознала глупое свое легкомыслие и весь день прорыдала. К нашему приходу она уже выплакала все слезы из глаз. Мы вынуждены были ее утешать, притом она прекрасно знала, какую тяжкую ошибку совершила, и все это было плачевно и унизительно.