Страница 31 из 226
Вчерашний вечер был настоящим испытанием. То есть в некоторой степени испытанием. И все из-за Кёстлера: с ним и его женой мы провели вечер у Камю. Жена Камю приготовила вкусный ужин, мы принесли кучу бутылок с вином и прочим спиртным, и началось все довольно мило. Но Кёстлер порой ни с того ни с сего становится удручающе серьезным, без тени юмора. Ему захотелось порассуждать о политике и науке, он злился, оттого что мы избегали подобных сюжетов, поскольку изначально было ясно, что полностью не согласны по всем вопросам. И, кроме того, он пригласил одного чудовищного американца из круга «Партизен ревью», приверженца политики Трумэна, который что-то там делает в американском посольстве, похоже, шпион. От него нас всех тошнит. Он еврей и при этом антисемит, ненавидит негров и прочее. Мы говорили Кёстлеру, что не потерпим этого типа, и вот он тут как тут. Мы изводили его всеми возможными средствами, и, когда он ушел, Сартр не смог скрыть своего отвращения. Кёстлер же привечает его по той причине, что он антикоммунист. А я нахожу, что сходить с ума по первому встречному только потому, что он антикоммунист, так же нелепо, как быть слепо преданным идеям коммунизма. Кёстлер выпил лишнее, впал в страшную ярость, ополчился против Сартра и ушел, заявив: «Отныне мы враги!» Это было ужасно глупо, но он бывает очень гнусным. Я не сожалею о случившемся. В целом вечер оказался невыносимо скучным, хотя Камю был очень мил и весел. Кёстлер испортил все удовольствие, убил весь юмор. Я много пила, но держалась неплохо. Так как легла я только в три часа ночи, проспала все утро, при этом угрызениями совести не мучалась, поскольку работала всю вторую половину дня. Продолжала свой текст о Нью-Йорке, и странным образом Чикаго совершенно зачеркнул в моей памяти воспоминания о Нью-Йорке, в Чикаго помню все, а Нью-Йорк померк. Мне это неприятно, так как хотелось бы написать и о Нью-Йорке.
Спокойной ночи, мой дорогой. Иногда, когда закроешь глаза в темноте, уже и не знаешь, в Париже ты или в Чикаго. Думаю о Вас так упорно, что физически ощущаю Ваше присутствие — руки мои, губы, все тело чувствуют Вас. Но очень уж быстро Вы рассеиваетесь. Возможно, будь я более сосредоточенной, Вы могли бы и материализоваться, — слышала, что в Индии факирам удаются такого рода трюки. Попытаюсь и я.
Спокойные рабочие дни. Кёстлер прислал письмо с извинениями, непроизвольно комическими, Сартр ответил в том же тоне, но пока что мы не виделись.
Есть новости о той экстравагантной женщине{73}, о которой я Вам рассказывала как-то вечером. Это она читала Ницше в борделях, пила мертвую и жила с Дюлленом{74}. Кажется, она не просыхает весь день, с утра до вечера, от этого лицо у нее красное, вздувшееся, ее постоянно трясет, время от времени она падает и засыпает под столом прямо при гостях. Того и гляди умрет, потому что печень раздулась и вот-вот лопнет. Очень жаль, ибо это была личность.
Мы подготовили следующую передачу. Она посвящена де Голлю. В прошлое воскресенье он произнес нелепую и чудовищную речь. Кроме того, вместе с социалистами и представителями других политических направлений мы обсуждали некий манифест, в котором ясно было бы сказано, что определенные политики и французская интеллигенция в целом не намерены оказаться перед выбором между Америкой и Россией, что они все еще надеются избежать войны и собираются построить социалистическую Европу, и все такое прочее. Никто ничего не предпринимает в этом направлении, хотя многие люди думают так же, как мы, и, следовательно, это могло бы иметь смысл, особенно если нас поддержат руководители профсоюзов, о чем, собственно, и идет речь. Постараемся, чтобы этот манифест был подписан разными политиками и представителями интеллигенции всего мира и опубликован. И таким образом надеемся хоть что-то противопоставить Коммунистической партии и проамерикански настроенным сторонникам капитализма. Я сделаю для Вас перевод. На собрании присутствовало человек пятнадцать, из них женщина — я одна, и я не проронила ни слова, решив поберечь горло. Было интересно.
Начала переделывать книгу, никак не получалось ее продолжать, и гораздо приятнее заниматься отделкой того, что сделано начерно. Пишу это письмо, прихлебывая из стаканчика с виски, остатками Вашей бутылки — Вабансия становится ближе. Сердце сжимается — я так хорошо помню лавочку, где мы вместе покупали эту бутылку. Я так же хорошо помню очень многое: маленькую галерею, где под покровом ночи мы говорили о проказе, религиозный митинг, во время которого смягчилось Ваше жесткое сердце и я была снова совершенно счастлива, ночное возвращение с бутылкой кьянти. Все было бесценно, и бесценным было также просто оставаться дома и читать Стивена Крейна{75} и быть рядом с Вами. Да, мне очень повезло, любовь моя. Повезло, что столько любви было отдано и получено. И так печально, что сегодня остаются лишь слова на бумаге, чтобы сказать: Нельсон, Нельсон мой, люблю.
Ваша Симона
Любимый мой крокодил, мой Нельсон, боги теперь как будто благосклонны; разумеется, Вы помогли им, отправив Ваше письмо в пятницу, но я получила его уже вчера, Вашим желтеньким листочкам понадобилось лишь три дня для путешествия из Чикаго в Париж, и само письмо такое длинное и милое. Конечно, я догадывалась, что Вы не женитесь, и все же так приятно знать об этом наверняка. Как должно быть тепло, уютно и удобно лягушке лениво полеживать в Вашем крокодиловом желудке, так что Вы не причините никакого зла, поужинав мною.