Страница 32 из 226
Очень хорошо понимаю Ваши замечания по моей пьесе. Даже и по-французски она звучит несколько напыщенно. Одним критикам она очень понравилась, другие ее ненавидят, но почти все согласились во мнении, что она слишком дидактична и напыщенна. Надеюсь, мои романы покажутся Вам гораздо лучше, в них больше от меня самой и больше юмора, хотя они и мрачноваты. Не удивляйтесь, что в Вашем присутствии я всегда весела, а на мир я гляжу с другим настроением. Вы гораздо симпатичнее, чем мир, на Вас глядеть — одно удовольствие. А о мире этого не скажешь, верно? На самом деле, к некоторым вещам я отношусь серьезно, весьма серьезно: к любви, например, к ненависти, дружбе, смерти, к нескольким хорошим книжкам, к нескольким прекрасным картинам, к подлости некоторых мужчин, к щедрости некоторых других и к тому злу, которое приносится людям. Да, когда некоторые вещи принимаешь всерьез, значительность других вещей становится относительной. Моя собственная жизнь кажется мне существенной, поскольку на этой земле у меня уже не будет других воплощений; я знаю, что умру, и, стало быть, жизнь не так уж и важна, как полагают другие. Но пока я живу, я могу воспылать страстью, как Вы знаете, и кое-что принимать близко к сердцу. А Вы? Мне казалось, что здесь мы схожи.
Мне не нужно ничего американского, как я Вам уже говорила, кроме Ваших писем и Вашей любви. Если же Вы намерены в одиночку сыграть роль UNRRA{76} и если Вас это не затруднит, может быть, пошлете моей матери риса, сгущенного молока, масла и мясных консервов. Я даю ей немного денег, но так как собственных средств у нее нет никаких, она почти ничего не ест. Она живет в доме 8 бис по улице Бломе, Париж 15; если сделаете это, спасибо.
Кёстлер — венгерский еврей; будучи молодым журналистом, записался в КП, некоторое время жил в СССР, получил в Москве важный пост и все, что связано с официальным признанием. После войны в Испании (в которой он принимал участие) вышел из КП и сделался яростным антикоммунистом. Уехал в Англию, книги свои писал по-английски. Уверена, что первая, «Испанское завещание», Вам бы понравилась, он отличный рассказчик. Во Франции большой успех имела его «Слепящая тьма», это про московские процессы. Возможно, и не очень точная книга, но умелая и увлекательная. Реальная сложность с ним состоит в том, что он ненавидит коммунистов так яростно, что может снюхаться с худшими из реакционеров, писать для консервативных журналов и одобрять политику правых, водя при этом дружбу с типами из «Партизен ревью». То есть, та самая линия поведения, которую мы осуждаем в «Тан модерн». Если у Вас есть немного времени и мы сможем их достать, прочтите названные мною книги. Относительно профсоюзов Вы правы, они гораздо интереснее социалистов. Мы встретились с одним из руководителей оппозиционного по отношению ко Всеобщей конфедерации труда направления, и он доходчиво объяснил нам, каким образом коммунисты убивают дух демократии в профсоюзной жизни и что надо сделать, чтобы его сохранить.
История с передачей на радио принимает странный оборот. Мы узнали, что дело это было затеяно правительством Рамадье{77}, пожелавшим, чтобы мы перед выборами провели антикоммунистическую и антиголлистскую пропаганду. Финансировать нас должно было не радио (оно зависит от правительства, но имеет, как и положено, собственную автономию), а сам Рамадье. Разумеется, мы и антикоммунисты, и антиголлисты, тем не менее вовсе не намерены поддерживать Рамадье, хотя бы потому, что содеянное им в Индокитае вызывает у нас отвращение{78}. И тогда вчера, имея в запасе уже готовую убедительную и занимательную беседу оде Голле, мы решили все похерить. На этом история не закончится, ибо Рамадье полагает, что типы, работающие на радио (будучи преимущественно коммунистами, они не хотели нашей передачи), специально объяснили нам, что мы служим агентами правительству, в то время как сам он пытался это скрыть, чтобы спровоцировать наше изгнание. Он в ярости и приказал, чтобы они сами потребовали нашего участия, в противном случае он выкинет их на улицу. Вот почему они в большом затруднении. История эта — плачевная и вполне во французском духе.
Мы распрощались с Кёстлером, он возвращается в Англию. После стольких ссор и извинений, после стольких шумных сцен все кончилось внезапным его заявлением: «Я стопроцентный голлист». Нам нечего было ответить, мы расцеловались и тепло простились, но и Сартр, и я понимаем, что отныне никакая дружба между нами невозможна. Голлизм отвратителен, и у нас с ним нет ничего общего. Стало быть, нет никакого смысла тратить столько времени на Кёстлера и утруждать собственные челюсти в надежде найти почву для соглашения, когда он вдруг объявляет: «Я — голлист». Ну и ладно, всего доброго. Потом я видела очень, очень хороший фильм, снятый симпатичной молодой женщиной, с которой я встречалась в Сен-Жермен-де-Пре: картина про Париж и Францию с 1900 по 1914 год. Она изучила государственные и частные коллекции, собрала километры пленки того времени. Отобрала кадры, смонтировала, использовала коллажи из фотографий и создала в итоге потрясающий образ французской жизни названного периода{79}. Старые люди плачут, когда смотрят эту картину, столь подлинную. Есть там портреты писателей, художников, актеров, поэтов, политиков; мы видим парижские улицы, свадьбы, похороны, мюзик-холлы, народную жизнь, и еще заводы, стачки, назревание войны, кайзер, охотящийся на оленей в немецких лесах, солдаты, армия. Мы чувствуем, как эта Прекрасная Эпоха, это Время Мира катится к кровавой бойне. Бесконечно занимательны детали: женские платья и шляпы, старинные велосипеды, автомобили, аэропланы, мужчины с пышными бакенбардами, двадцатилетний Морис Шевалье и т. д. А между тем, выходишь с тяжелым сердцем, и жизнь как она есть представляется тщетной, зловещей, бессмысленной.