Страница 29 из 226
Почему не еду в деревню? Слишком много дел в Париже. Так как очаровательная Старая дама вернулась в город, мы работаем теперь днем у нее, что удобно и спокойно. Она угощает нас чаем с какой-нибудь легкой закуской, мы немного беседуем, а потом каждый садится, за свой стол и пишет свою книгу. Сегодня утром я осталась у себя, а вечером увижусь с друзьями. Во вторник видела Кёстлера и его жену, Сартр тоже был. Кёстлер интересный и странный человек, стоит ему опьянеть, как из него лезет чудовищное самодовольство, он строит из себя мученика и относится к себе с такой серьезностью, просто ужас. Во вторник же, наоборот, он показал себя искренним, простым и дружелюбным. Пытался опять со мной заигрывать, но, как я Вам уже объясняла, я больше ни о чем таком не помышляю, по многим причинам, главным образом, по причине моей любви к Вам, которая убивает во мне всякое любопытство и вкус к маленьким приключениям. Ничего и не произошло. Вчера мы ужинали и пили виски с Камю, он тоже очень мил и хороший наш друг — вот Вам еще весьма интересная личность, — но труден в общении. В те моменты, когда он недоволен книгой, которую пишет, он становится невыносимым; сейчас же, когда он познал довольно большой успех{66}, совершенно преобразился — скромен, прямодушен. Забавно, право. Я теперь очень остро чувствую незначительность, извращенность ума этих людей, после того как пожила с Вами; Вы никогда не бываете ни мелочным, ни извращенным, только щедрым и подлинным.
Искали ли Вы номера «Политике» (июль — август)? Прочитали мою пьесу? И Кёстлер, и Камю сказали мне, что я помолодела и вид у меня «отвратительно счастливый». Это Вы подарили мне и молодость, и счастье. Разумеется, это счастье, хотя я и лью слезы. До самой смерти буду помнить минуту, когда я бросила чемоданы и почувствовала, как Ваши руки обнимают меня.
Вчера хорошо поработала, а после обеда мы пошли на радио, где в течение четырех часов команда «Тан модерн» готовила, а потом записывала передачу. Она будет выходить в эфир каждый вторник. Вечером состоялась премьера очень хорошего французского фильма «Набережная ювелиров»{67}, банальная детективная история, которую режиссер использует потрясающе. Надо мне снова садиться за работу. Я не слишком довольна этим письмом; не очень-то легко заниматься любовью на листке бумаги, когда вспоминаешь Вабансию, ту Вабансию, которая кажется мне сном, но реальным, тогда как Париж тоже часто напоминает печальный сон. Спокойной ночи, дорогой. Я Вам принадлежу. Vous êtes mon amour{68}.
Ваша Симона
Нельсон, любовь моя, Париж так прекрасен в этот миг, что просто невозможно не быть счастливой и полной надежд. Надежды увидеть Вас, провести с Вами дни, недели, месяцы, надежды привезти Вас в этот дивный город и показать Вам улочки, которые я так люблю. Вчера днем бродила по Бельвилю и Менильмонтану, это два бедных и оживленных квартала на севере Парижа, расположенные на холмах; там масса заброшенных домиков на заброшенных улочках. Вам бы понравилось. Продолжаю быть паинькой, работать и думать о Вас. Ничего особенного со мной за это время не произошло. Вместе с Сартром, Камю, старым Андре Жидом и другими писателями участвовала в собрании, посвященном африканским проблемам. Во французских колониях чернокожих эксплуатируют еще больше, чем в Соединенных Штатах, и один из них попросил помощи у белых писателей. Однако парадоксальным образом чернокожий этот — христианин, набожный, кроткий, ультраконсервативный, в то время как мы все — крайне левые. О Франции и о свободе он рассуждал в выражениях чрезвычайно вежливых, высказывая надежду, что с помощью французского народа чернокожие улучшат свое положение, не прибегая к революции, не выталкивая белых за дверь. Нас же этот тип привел в ярость, потому что произвел впечатление некоего коллаборациониста. Мы ответили ему, что Франция опозорила себя в колониях и что все белые колонизаторы — мерзавцы. На это наш чернокожий отреагировал без всякого восторга. Ричард Райт{69} тоже был раздражен, когда тот высказался об американских чернокожих как об африканцах. Райт мне очень нравится, и, кроме того, я стала так сентиментальна, что достаточно мне услыхать американскую речь, как я тотчас же прихожу в восхищение; поэтому я очень обрадовалась, когда он явился на террасу в «Де Маго», где я работала. Его как будто устраивает жизнь во Франции, несмотря на нехватку пищи, угля, бензина, и он упорно работает над своим романом. Но мы, особенно Сартр, думаем, что Вы правы, утверждая, что он все принимает слишком всерьез и считает все слишком «важным».