Страница 28 из 226
Вечером виделись с Сартром и с тем самым типом, который работает на радио. Теперь у нас, начиная с будущей субботы, будет полчаса в неделю для разговоров о политических и социальных проблемах. Я упомянула передачу, которую Вы сделали вместе с Мотли{63} о подростковой преступности, всем это показалось страшно интересным. Говорят, что нам надо сделать такую же об антисемитизме, колониализме и тому подобном. Это требует большого труда, даже если нам будут помогать наши молодые друзья. Не только социалисты, но и анархо-синдикалисты просят нас теперь помочь им сформулировать идеологию, и последние куда интереснее первых, потому что они молоды, бесстрашны и действительно этого хотят. Мы им пойдем навстречу. Увы! Все попытки конкретных и эффективных действий в настоящий момент разбиваются о безнадежность. Здесь все уверены, что через два года непременно будет война. Что Вы об этом думаете?
Париж стал просто волшебным городом. На днях сидели на террасе одного из кафе на бульваре Монпарнас и спорили о Гегеле, которого изучаем в данный момент, — очень трудный философ. Весь сегодняшний день я очень продуктивно работала, и это единственное, что мне действительно помогает. После того как зашла в «Тан модерн», чтобы ответить на письма, принялась опять за свою книгу. Номер «Политике», где напечатаны статьи обо мне, о Сартре и о Мерло-Понти, — июльско-августовский. Почитайте его. Мне столько нужно Вам сказать, ибо я много размышляла о Вас и о себе, сказать очень много приятного, но сделаю это завтра. До свидания, понесу письмо на почту. В нем так много любви, что боюсь, как бы самолет не разбился. Лихорадочно жду Вашего ответа.
Спокойной ночи, дорогой, я так Вас люблю, что никакими словами не выразить.
Ваша и только Ваша Симона
Нельсон, любовь моя, получила сегодня утром прелестное письмо, которое прочла с любовью, теперь целую неделю придется ждать следующего, так что с горечью ощущаешь, как же Вы далеко. Однажды Вы меня спросили, к какому типу женщин я отношусь: женщина-ребенок или же рассудительная женщина. Не думаю, что во мне много ребяческого, зато абсолютно убеждена, что рассудительности нет вовсе. Такая бы столь мучительно из-за Вас не томилась.
Когда мы прощались в Нью-Йорке, что-то произошло и началась любовь. Когда я снова встретилась с Вами в доме на Вабансии и трепетала в Ваших руках, то было высшее выражение любви. Нет, я не рассудительна, я даже трусовата, вплоть до самого моего возвращения в Париж какой-то страх, какая-то недоговоренность вынуждали меня повременить с признанием всей силы и глубины этой любви. Столь сильная любовь к Вам означала, что, возможно, велики будут и страдания из-за Вас, когда мы расстанемся, или у Вас будет плохое настроение, или, прежде всего, в том случае, если Вы станете любить меня меньше. Сие означает, что счастье мое — в Ваших руках, тогда как в некотором смысле я бы предпочла держать его в своих собственных. Так вот, теперь дело сделано, я ни над чем больше не властна. Я должна принять эту зависимость, я хочу ее принять, потому что люблю Вас. Одна вещь однажды вечером на Вабансии ввергла меня в неловкость, и я Вам скажу, какая: я сказала, что приеду весной в Америку надолго, и не знаю почему, но говорила об этом, как если бы речь шла не о том, что я приеду к Вам. Просто подразумевались путешествия, встречи с друзьями в Нью-Йорке, мои лекции и прочее. На самом деле, это вовсе не так, и я хочу, чтобы Вы об этом знали. Кроме моей рабочей жизни во Франции для меня в общем-то ничего нет, важны лишь Вы. Впрочем, есть еще одно, чего бы я хотела, — повидаться с моей подругой в Калифорнии, она для меня все равно что дочь. Что касается Канады, Нью-Йорка, путешествий, друзей и всего остального, я охотно послала бы все это куда подальше, лишь бы побольше времени провести с Вами. Я могла бы снять себе номер, чтобы Вы продолжали спокойно работать и оставаться в одиночестве, когда только пожелаете. И я была бы паинькой, мыла бы посуду, подметала, сама бы ходила в магазин за яйцами и ромовыми бабами, без разрешения не погладила бы Вас по голове или по щеке, не прикоснулась бы к плечу; я попыталась бы не слишком огорчаться, когда утренняя почта или какие-то другие причины приведут Вас в скверное расположение духа, я бы ни в чем не посягнула на Вашу свободу… Можете все это пропустить мимо ушей. Март еще далеко, полной уверенности нет ни в чем, Вы сами решите, что сможете и захотите сделать. Но, высказав Вам все, я несколько успокоилась, я же всем сердцем, всей душой, всем телом хотела бы одного — оставаться с Вами как можно дольше. Плевать мне на поездки туда, сюда, на то, чтобы вовсе никуда не двигаться из Чикаго; единственное мое желание — жить рядом с Вами. Вы меня поймали в сети, я люблю Вас. Вы же, в свою очередь, не тревожьтесь. Я принадлежу Вам, только этого и желаю, но моя любовь никогда не будет Вас тяготить, я никогда не превращусь в Мэри Дж.{64}, никогда не сделаю того, чего Вы бы не хотели.
Мой Нельсон, мой нежный крокодил, возможно, Вы посмеетесь над моей серьезностью, возможно, увидите в ней только болтовню слишком уж красноречивого лягушонка и, возможно, будете при этом совершенно правы. Потому-то и пугает меня любовь, что я от нее впадаю в детство. Но я искренне высказала все, что было у меня на сердце. Осталось последнее опасение: Нельсон, я так сильно Вас люблю, не вздумайте любить меня меньше.
Хотелось бы послать Вам все очарование Парижа! Такое теплое, голубое, ясное утро, легкий ветерок приносит старые воспоминания и трепетание надежд. Но это невозможно.
Да, я хорошо знаю Генри Джеймса{65}, в юности была от него без ума. А теперь, не знаю даже отчего, реагирую на него так же, как Вы. Тем не менее считаю «Поворот винта» одной из лучших его вещей. Счастлива, что продолжаете свою книгу, мне она очень нравится. Что же произойдет дальше с квартеронкой и торговцем? Ваша идея сделать на радио передачу о наркотиках представляется мне продуктивной. Надеюсь, что все получится.