Страница 210 из 226
Я официально приглашена в Москву в мае, на неделю. Может быть, и поеду. События в Северной Африке нас ошеломляют. Вы помните Алжир, голубчик? Арабы нас больше не хотят, и мы должны уйти; мы ничего для них не сделали, буквально ничего, и они правы, что нас ненавидят. Однако правительство не осмеливается дать Алжиру волю, и даже коммунисты в этом случае на стороне правительства. Стало быть, мы на пороге войны, такой же кровавой, как в Индокитае, войны, которую нам предстоит проиграть. Когда целая нация поднимается против оккупантов, последние войну непременно проигрывают. Но прежде чем они с этим смирятся, должна пролиться кровь, много крови. Мы пытаемся войне противостоять — митингами и пр., но реальной власти у нас нет. Что Вы думаете о том, что происходит в России{377}? Интересно, не так ли?
Видела Эллен и Дика Райт, вместе с моим американским издателем. Дик в некоторой растерянности, не знает, какой политический путь ему следует избрать, он становится убежденным квиетистом и в деле изменения мира надеется отныне только на Азию и на Африку. Но можно ли таким образом оставить вне игры Америку и Европу?
Читала очень симпатичное интервью с Вами в «Пэрис ревью». Письма Блейка перечитаю, когда их опубликуют. Нравится Вам Лу Синь? Что Вы теперь собираетесь делать? Обдумываете новый, совершенно новый роман? Парижане предпочли бы собственными глазами лицезреть хорошего американца, ибо не верят в существование подобного раритета, несмотря на мои заверения. Так что приезжайте. Странно будет обрести Вас вновь в столь сильно переменившихся обстоятельствах, но это неважно, все уладится.
Жду Вас. С нежностью
Ваша Симона
Дорогой мой, и только мой Нельсон. Не писала целый век, потому что мне слишком много надо было рассказать, и я ждала хотя бы одной спокойной половины дня, которая позволила бы мне всласть наговориться с Вами… ее так и не оказалось. И сегодняшняя тоже не слишком спокойная, поскольку через два дня я уезжаю из Парижа на несколько месяцев, а дел надо сделать уйму. Тем не менее Вы получите длинное письмо, даже если мне придется писать его урывками, отрывая минуты от сна и работы. Я не очень обеспокоена тем, что долго Вам не писала, я говорила себе: он поймет, потому что Вы знаете, что значит настоящая работа и что значит настоящее письмо. Вы ведь всегда все понимаете. Я тоже, милый, понимаю все. Ваше заявление насчет «тех, кто не возделывает свой сад», и фотография, на которой Вы похожи на обезьяну, меня нисколько не огорчили, все это вполне «уложилось у меня в голове», как Вы говорите, потому что ясны причины. По ним же, надо думать, Вы звонили из Нью-Йорка, а потом не перезвонили, я все это прекрасно поняла. Мне бы это не понравилось, я слишком эмоциональна. Слышать Ваш голос, но не видеть при этом лица — ну уж нет, не теперь, после всего, что было, на меня бы это произвело непереносимое впечатление.
Убить это было нелегко — так говорите Вы. Да будет Вам известно, что нелегко было и мне, и в каком-то смысле до конца это никогда и не исчезнет. Ладно, я построила себе новую жизнь. Но моя любовь к Вам остается больше, чем просто воспоминанием, я по-прежнему чувствую к Вам глубокую привязанность, нас связывают узы теплые, живые, чудесные, неразрывные, и я Вас понимаю, как, знаю, и Вы понимаете меня. Необычайная наша близость с самого начала повергала меня в изумление, оттого что Вы, человек столь близкий моему сердцу, так отдалены от меня другими сторонами жизни. Я много думала о прошлом на протяжении последних недель, просматривая многочисленные вырезки из американской прессы, касающиеся Вас и меня, и сердце сжималось от тоски по озеру и по Вабансии, навсегда ушедшим из моей жизни. Но Вы-то в моей жизни остаетесь, и я надеюсь, что Вы приедете. На самом деле, история любви в «Мандаринах» значительно отличается от реальности нашей истории, я только эхо ее пыталась уловить. Никто не понял, что, когда мужчина и женщина расстаются навсегда, они продолжают любить друг друга истинной любовью, которая, возможно, никогда не умрет. Просто это не могло больше продолжаться. Когда я размышляю об этом на трезвую голову, я снова и снова осознаю, что никогда не смогла бы жить в Соединенных Штатах, и Вы, думаю, не смогли бы надолго остаться в Париже, а вариант поездок туда-сюда тоже уже не мог нас устроить. Да, могу Вас уверить, и только Вам могу это сказать, для меня это тоже было тяжело.
Голубчик, каким образом Вы вновь угодили в очередную передрягу? Как получается, что, серьезно поразмыслив над тем, что следует делать, Вы в результате неизменно выбираете ошибочное решение? Расскажите мне поскорее, как развиваются события этого дела. Может статься, что прошлое Ваше похерено и ничего плохого не последует. Но паспорта Вы, по крайней мере, добились? И все еще хотите приехать?
Посмотрела «Золотую руку». Это стыдно. Но все же есть несколько удачных моментов; появление Мэкина на экране меня взволновало. Я вспомнила желтую бумагу машинописного экземпляра романа, который я впервые прочла, лежа на Вашем мексиканском одеяле. Синатра в роли Фрэнки мне понравился, несмотря на пошловатость. Восхищена его другом, тем, что ворует собак, и партия в покер тоже удалась. Но все, что касается наркотиков, испорчено и смердит. Что касается Вашей книжки{378}, мне очень понравилась первая часть, понравился Дав, неизменно заставляющий страдать самых для него дорогих людей. Мне кажется, здесь Вы воспользовались Вашим самым поэтическим, самым сильным и волнующим стилем. Но во второй части звучат слишком явные перепевы других Ваших книг, Дав превращается в марионетку, вокруг которой концентрируются события, в нем больше нет ни жизни, ни убедительности. Напишите еще раз то, что Вы называете книгой для себя, если сможете. О Вас написаны десятки рецензий. Некоторые находят Вас самым крупным американским писателем, другим все в Вас отвратительно. Вы что-нибудь зарабатываете?
Ну, все, больше нет времени. До осени свой «Китай» я не закончу, буду работать над ним все лето. В настоящий момент кончаю большую статью для «Т.М.»{379} и пишу комментарий к одному превосходному фильму о Китае, который как раздает представление о сегодняшней ситуации в этой стране. Пусть, и это уже для меня началось, будет «перебор с Китаем»! Именно работа составила самую суть моей жизни в эти последние месяцы. Весна гнилая, никто ее даже и не заметил. И то же продолжается летом, так что я осталась в Париже и работаю, как лошадь.