Страница 209 из 226
1956
В конце февраля Олгрен, продолжая кочевать между Флоридой, Гэри, Нью-Йорком и Чикаго, поскольку, желая добиться развода, он не мог вернуться к себе домой, передает издателю полностью переделанную свою книгу. Выход ее предусмотрен в мае, как раз в то время, когда появляется американский перевод «Мандаринов». Что касается фильма по «Человеку с золотой рукой», то он его не интересует, он даже и смотреть его не хочет. Он снова обращается с просьбой о паспорте. В июле — тревожное письмо, причин много. Во-первых, в связи с паспортом, от него потребовали под присягой ответить на вопрос, коммунист ли он и не был ли им ранее, он на оба вопроса ответил отрицательно и, следовательно, в отношении своего прошлого принес ложную клятву. Теперь он боится, как бы эта неловкость не поставила его в уязвимое положение в процессе против продюсера, «укравшего» его роман. Он признается, что сам ввергся в страшные неприятности, и подводит печальный итог всего прошедшего периода: он наделал массу ошибок, попусту разбазарил время, мотался, тратил себя на пустяки, вместо того, чтобы работать. Да, развода он добился, но это не освободило его от Аманды, которая по-прежнему требовала, чтобы он ее содержал. А между тем, его преследовали финансовые затруднения, и у него не было ни гроша. А потом случилось худшее: когда вышли «Мандарины», он сделал для прессы оскорбительные заявления относительно Симоны де Бовуар, первые, но не последние. Он винит себя за это, извиняется, согласен, чтобы его за это «облаяли», и плохо оправдывает посвящение, предпосланное роману. По его словам, журналисты опустили все его положительные суждения, он выразил свое восхищение, но представал при этом совершеннейшим хамом. 1 июля он пытается позвонить, чтобы оправдаться. Это первое проявление неприятного персонажа а ля Герберт Гувер, другого его «я»: высокий жесткий воротник, накрахмаленная рубашка и сухое сердце. Ему, этому другому и страшному человеку, как будто понравилась болезненная реакция Симоны де Бовуар много лет назад, когда она ждала в аэропорту своего друга Нельсона Олгрена.
В декабре ситуация ухудшится, он сам осознает, что стал другим человеком, что в изнурительных баталиях за развод, против издателей, литературных агентов, адвокатов и безденежья потерял нечто важное. Он чувствует, что утрачена его человеческая движущая сила, тот огонь, который позволял ему жить и писать. Он боится окончательно потерять Симону де Бовуар и в этом своем траурном настроении признается, что страшно без нее скучает и что с нею прожил лучшие дни своей жизни. Зачем он позволил ей отдалиться?
Дорогой мой. Да Вы кузнечик какой-то, не знаешь, куда Вам и писать. Я хорошо знаю маленькую площадь, где Вы жили в Нью-Йорке{376}, там есть сквер и большие башенные часы, освещенные ночью, ведь так? Желание вновь увидеть Америку начинает меня преследовать. От Ваших соотечественников узнала, что в Нью-Йорке сломали надземку; и вспомнила нашу последнюю прогулку вдоль Третьей авеню, в душе моей была тогда смерть, и я еще раз это испытала. То, что Третья авеню уже не похожа на самою себя, меня возмущает, но я бы простила это Нью-Йорку и, если бы это было возможно, снова бы вернулась туда. Когда-нибудь, быть может. Сначала дождусь Вашего приезда в октябре. Ваши друзья здесь считают, что Вы преувеличиваете и что теперь просто необходимо, чтобы Вы приехали. Прочла множество статей про «Золотую руку». Значит, под предлогом, что Софи чувствовала себя в западне из-за своего увечья, они сделали из нее убийцу! Какая чепуха! Одно из больших достоинств романа как раз в том и состоит, что никто, даже она сама, не знает, до какой степени она верит в свою болезнь и в какой мере эта болезнь реальна. Но, вопреки всему, мне хочется посмотреть картину.
Я жду Вашу корректуру, пока что получила лишь аппетитный анонс в сопровождении хорошей Вашей фотографии на фоне старых заборов и разорванной рекламы. Мой американский издатель горюет, что сам не опубликовал книгу вследствие недоразумения с Вашими агентами или бог знает каких еще причин. Сорокина пишет, что «Золотая рука» настолько ей понравилась, что она даже хотела Вам написать, дабы Вы знали, какой Вы настоящий художник и поэт, если Вы еще этого не знаете сами. Она как будто счастлива со своим мужем и деньгами, но считает, что жизнь скучна.
Я рьяно работаю над Китаем, тема эта настолько стала расхожей в настоящее время, что надо заканчивать побыстрей, или это все безнадежно устареет; лучше бы не позднее июля, потому что летом я странствую по миру и работать не смогу. Час за часом проводила я за чтением и за писанием, оставив себе только две недели на отдых, так как усталость и особенно перенасыщенность грозили «перебором с Китаем», как бы Вы сказали. Я покатила в Швейцарию, взбираясь все выше и выше то на поезде, то на фуникулере и спускаясь на лыжах. Вот бы Вы перепугались, если бы сидели на кресле фуникулера, подвешенном в воздухе на сто футов над поверхностью земли! Было холодно, гораздо ниже нуля. Уже пять лет, как я не катаюсь на лыжах, и каким же наслаждением было снова предаться этому занятию и с восторгом скользить по заснеженным склонам. В Париже продолжаются холода, самые сильные за последние сто лет. Видели Вы снимки, на которых Сена словно Северный полюс? Вернувшись, застала мою прекрасную новую квартиру в ужасном состоянии: старая американская дама с верхнего этажа забыла закрыть кран, и меня залило, все стены промокли. В ответ на мою жалобу мне были принесены извинения и обещана некая сумма, которой вполне хватило бы на ремонт. А теперь угадайте, какую штуку выкинула эта старая ведьма? Прямо на пороге комнаты консьержки внезапно умерла! И, разумеется, сделала это нарочно. Наследники ее, конечно, от уплаты уклонятся, ну и наплевать, я Вам рассказала об этом с единственной целью — показать, насколько порочны люди.