Страница 207 из 226
Из газет узнала, что отныне выездные визы будут выдаваться молодым аборигенам, включая и тех, кто уже не так молод. Может быть, Вы окажетесь в Париже к моему дню рождения, или к следующему, в 57-м? А возможно, даже и раньше? Голубчик, Ваши старые друзья будут Вас на руках носить, баловать и осыпать подарками, и Вам будет совершенно не в тягость быть таким же пожилым, как и я в настоящее время. Все надеются на Ваш приезд, а я больше, чем все они вместе взятые. Прошлое есть прошлое, но и новые времена могут быть хороши по-своему. Лучше было бы Вам жить в Париже, чем в Гаване. Ваш дурной сон должен закончиться, и закончится непременно, не позволяйте происходящему себя запугивать. В конце концов Вы все это одолеете. Смерть, о которой Вы говорите, не Ваш удел. Здесь Вы очень скоро почувствуете, как воскресаете. Заканчивайте Вашу книгу, берите билет на самолет, мы Вам подыщем парижскую студенточку, чтобы ходить по улицам за ручку.
Ваше письмо из Нью-Йорка оживило мои воспоминания о наших прогулках. Может быть, и мне суждено вернуться туда. Мир ведь меняется.
Путешествие мое в Испанию началось с неудачи, машина перевернулась на скользкой после дождя дороге, для меня без особо серьезных последствий, но не для машины: она, бедняжка, изрядно была покалечена. После ремонта я, однако, снова смогла ехать куда вздумается. Посмотрела бесчисленное количество коррид, на моих глазах убили 56 быков в общей сложности, некоторые корриды оказались превосходными. Кстати, в моих бумагах обнаружила прекрасные афиши мексиканских коррид.
Пишу Вам из своей новой квартиры, солнечной и просторной; внутренняя лестница ведет на лоджию с двумя окнами, просто чудесно. Здесь есть настоящая кухня, настоящая ванная, и напротив — никого, только мертвые на кладбище. Так что все небо видно через стеклянную крышу. Это недалеко от бульвара Монпарнас; кто здесь уже побывал, в один голос утверждают, что о лучшей квартире в Париже и мечтать нечего. В ноябре я закончу с благоустройством, и, когда Вы приедете, будет уже и холодильник, и хороший старый виски, который мы выпьем во славу Вашей новой жизни.
Милый мой, у меня страшно много дел, через двенадцать часов я улетаю в Пекин, и хочу поспать. Честно говоря, я слишком возбуждена предстоящей поездкой, чтобы оставалось желание рассказывать про Испанию, Париж, Боста или Сципиона. В будущем году твердо обещаю писать чаще и лучше. И если по возвращении обнаружу письмо, отвечу на него немедленно.
Сражайтесь храбро, сохраняйте надежду, помните, что в Париже Вас ждут добрые друзья, а я больше, чем все они вместе взятые.
Ваша Симона
Дорогой мой. Вчера, возвратившись из Китая, обнаружила Ваше деловое письмо. Вы как будто и не знали об этой поездке, разве Вы не получили письмецо, которое я Вам отправила как раз перед отъездом из Парижа, два месяца назад? Вы ведь говорили, что с Форрест-авеню Вам почту перешлют. Мне бы хотелось более подробных известий о Вас, чем только деловые соображения. В том письмеце я в основном заверяла Вас, что в Париже Вас ждут с распростертыми объятиями, несмотря на Ваши седые волосы, и мне неприятно слышать предположения, будто последние Ваши письма оставили меня равнодушной. Успокойте меня на этот счет.
Рассказы Ваши меня порадовали, и даже очень, по-моему, они столь же хороши, как и Ваши лучшие прежние произведения. Уверена, что книжка принесет Вам большой успех. Стоит ли только их печатать в «Т.М.»? Они несколько скандальны, и вряд ли сейчас стоит их публиковать; ноя Вам говорю чистую правду, правду, правду: мне они нравятся чрезвычайно.
Серьезный рассказ о Китае потребовал бы многих страниц. Я собираюсь посвятить этой стране целую книгу, на что мне потребуется больше полугода, опубликована она будет не ранее октября будущего года и по-французски… Мы были там два месяца, из которых 124 часа потрачено на самолеты и аэропорты, 130 — на китайские поезда, я не шучу. Ах, не всегда это было весело: поскольку мы не говорим на их языке, китайцы, озабоченные тем, чтобы мы чувствовали себя комфортно и увидели все в лучшем виде, не покидали нас ни на мгновение, буквально преследуя нас, до такой степени, что иногда нам уже трудно было это переносить, хотя они были необычайно любезны и милы. Редко когда удавалось нам свободно побродить по улицам, как мы любим. Вы бы уже тысячу раз потеряли хладнокровие, как Сартр, я и дорогой Карло Леви, которого мы