Страница 203 из 226
Несколько слов о моих последних путешествиях. Как Вам известно, мы отбыли с Сартром на два месяца, желая побыть наедине, что совершенно невозможно в Париже, где столько дел надо сделать и со столькими людьми увидеться. Кроме того, возникла необходимость длительного отдыха для Сартра, ибо здоровье его оставляет желать лучшего, хотя после возвращения из Москвы он чувствовал себя еще хуже. В нем накопилась невероятная усталость. Ехали мы через Эльзас до Страсбурга, затем до Мюнхена, полуразрушенного, но чрезвычайно оживленного, вопреки всему; жители его выглядят роскошно и как будто счастливы. А мюнхенские пивные — это нечто! Пиво темное и пиво светлое — в стаканах, кувшинах, кружках, жбанах, бутылках, тысячи посетителей в зеленых фетровых шляпах, с жадностью поглощающих все это пиво. Потом Зальцбург, Инсбрук с их старинными улочками, с лавочками, где полно сувениров. Довольно мрачная Вена, наполовину живая, наполовину мертвая, не очень хорошо представляющая, куда ей двигаться. Самой интересной оказалась наша поездка в Чехословакию, куда нас с Сартром пригласили, моя первая поездка за железный занавес. С визами в Вене — никаких трудностей. Мы могли просто ехать на машине. На границе безлюдно, между двумя домиками — действительно что-то вроде железного занавеса, барьер с колючей проволокой под охраной молоденького солдата на сторожевой вышке. Как в детской волшебной сказке, старик через решетку взял наши паспорта, солдатик сверху бросил ключи, засовы отомкнули и — гоп-ля: мы уже на узких чешских дорогах, почти без всякого транспорта, если не считать велосипедов и редких мотоциклов. В Праге нас никто не встречал, мы сами выбрали себе гостиницу и могли свободно гулять по улицам, совершенно западного толка, с многочисленными кафе, магазинчиками, ресторанами. Сартр сказал, что в Москве ничего такого и в помине нет. Знакомые его, это в основном писатели, оказались очаровательными людьми. Меня несколько пугало посещение заводов, ферм, школ, но нам никто этого и не предлагал! Они водили нас по чудному старому городу, показывали изумительную живопись в церквях, романтическое старинное еврейское кладбище и синагогу, а вечером повели в Оперу. Более того, мы посмотрели их удивительные мультипликационные кукольные фильмы, до которых далеко любым рисованным. Настоящим шедевром оказался «Император и соловей» (по Андерсену), вот бы Вам понравилось! Чехи страстно стремятся к духовной и художествен ной свободе, что создает им страшные проблемы. Нас завалили подарками: книги, богемский хрусталь, кружева, пластинки, коньяк. Увы! Всего через два дня мы всего этого лишились: оставили ночью машину на улице — это уже в Италии, — и украли из нее почти все! Эти чертовы итальянцы нашли способ открыть запертые дверцы. Поскольку в Австрии лил дождь, мы решили проехать по Италии, через Верону, Болонью, Флоренцию, тут стоит дивная осень, синяя с золотом, не слишком жаркая, но солнечная. Жизнь вели исключительно спокойную, Сартр поправил здоровье и снова начал работать, он пишет нечто вроде автобиографии, первые главы, о детстве, очень хорошие и смешные. А я заканчиваю свою статью для «Т.М.» и совершенно пока не представляю, что буду делать потом.
«Римские каникулы» — очаровательная картина, на мой взгляд. А как там с бабьим летом на озере? В сердце своем так и вижу изумительные красные листья, птиц, воду, ночное небо над мостом и над озером, вижу, как воочию. Вот уже три года, как мы распрощались. Озера я больше не увижу, но Вас — непременно, Вы ведь обещали. И это будет, я подожду. До свидания, дорогой мой, нежно Вас целую.
Ваша Симона
Нельсон, милый мой. Вернувшись в Париж, узнаю, что Вы ничего от меня не получали целую вечность. А я писала Вам из Италии про Вену, и про Чехословакию, массу всего. Неужели все потерялось? Быстро сообщите, мне бы не хотелось, чтобы Вы считали меня ленивицей в нашей переписке. Длинный и тощий деревянный человечек восседает на камине, мой дружелюбный Дон Кихот. Спасибо за этого молчаливого посланца.
Означает ли смерть Маккарена{362}, что у меня появилась надежда пригреть Вас однажды у моего огня?
Два дня тому назад, когда я приехала, мой роман поступил в продажу. Дело как будто пахнет успехом, и я очень довольна. Первые рецензии положительные, и, что парадоксально, написанные как левыми, так и правыми, даже коммунисты оценивают роман высоко. Правые вычитывают в нем историю поражения левых французских интеллектуалов; левые — познание французскими интеллектуалами истины через полученный опыт и смену вех, свой долг они видят в воссоединении Коммунистической партии. Неверна, разумеется, ни та, ни другая трактовка, но потому-то мне этот роман и кажется лучше предыдущих, что его можно прочесть по-разному, идея не бьет в глаза. Американскую «любовную историю» все считают волнующей, я ведь действительно писала ее от всего сердца. Печально, что Вы, ленивец, так и не пожелавший выучить ни слова по-французски, не можете ее прочесть. Все же посылаю Вам экземпляр хотя бы ради посвящения, это Ваша книга. Будем надеяться, что кто-нибудь в Соединенных Штатах или в Англии Вам ее переведет.
Только что опубликовали «Панораму современной литературы в Соединенных Штатах» во французском изложении американского профессора Джона Брауна; это не слишком интересно, достаточно банально. Но там напечатан прекрасный Ваш портрет, тот самый, что у меня дома, тот, где Вы сидите под железным мостом в Чикаго. О Вас он пишет хорошо, но, на мой вкус, недостаточно хорошо.
Все Ваши маленькие истории меня развлекли, особенно та, где Вас обозвали жалким французишкой. Да, я была в доме Моцарта в Зальцбурге, это просто дом. Ваше объяснение, касающееся туарегов, не годится. Ношение покрывала у них носит религиозный характер и вовсе не означает, что они воображают себя женщинами.
Сомневаюсь, что здешнюю публику заинтересует то, что случилось с жителями Пачуки, никто и понятия не имеет, кто они такие и кто Вы. Зато если Вам доведется присутствовать на антикоммунистическом митинге, для «Т.М.» Ваш репортаж будет то, что надо.