Страница 154 из 226
Вот Вам история о Дилане Томасе. Мне ее в Нью-Йорке рассказал Вулф{262} и очень ею развлек. Томас, в Нью-Йорке личность весьма известная среди преподавателей и эрудитов, вообще в университетской среде (о нем написана масса диссертаций, и многие упорно пытаются толковать его стихи), был приглашен Колумбийским университетом прочесть цикл лекций в Нью-Йорке и в других городах Соединенных Штатов. По юношеским фотографиям его считали очень красивым, в духе Байрона: длинные светлые волосы, тонкое чувственное лицо и т. д. Случилось так, что Вулфа пригласили на устроенный в его честь прием. Отправились встречать в аэропорт, и вместо юного байронического поэта увидели маленького, толстого и кряжистого человека средних лет, который как безумный выпрыгнул из самолета с криками: «Арестуйте их всех! (показывая при этом на своих спутников по полету). Они преследуют меня от самого Лондона, это агенты ГПУ!» И ужас его был настоящим. Доказано, что за пятнадцать лет он ни разу не протрезвел, и в самолете тоже прикладывался беспрестанно. Кое-как его привели в чувство и повезли в шикарный ресторан, где собралась профессура с женами в вечерних туалетах. Томас так и не протрезвел. Он принялся скакать туда-сюда, предпочитая в основном пожилых дам, которых прижимал к своему сердцу и к которым усаживался на колени. Поскольку он чувствовал, что Вулфу этот цирк по душе, он всякий раз перед очередной выходкой ему ласково и нахально подмигивал. А если он не садился к дамам на колени, то залезал им за корсажи и, уставившись на грудь, спрашивал: «А можно мне на них подуть?» Все были в шоке и ужасе. Двум мужчинам удалось прижать поэта к стене и удерживать его там, при этом кое-кто из профессоров подходил, чтобы задать ему вопросы о стихах, особенно об одном стихотворении, давно написанном, речь в котором идет о ките и водорослях. «Я не вполне понял символику», — заявил один из уважаемых эрудитов. И Томас пьяным голосом ему отвечал: «О! Это очень просто: кит, дорогой мой, это хер, а водоросли — манда. Что они делают? Разумеется, трахаются…» И продолжал развивать тему с помощью анатомических объяснений. Потом он на какое-то время успокоился, до того момента, пока некая дама не подошла к нему со сборником его стихов и не попросила автограф. Он написал: «Дарю госпоже Смит», а ниже, как раз посреди страницы нарисовал огромный член и добавил: «то, что ей, кажется, просто необходимо». Потом сел на пол и принялся сочинять чудовищно непристойные стихи о толстом члене, в котором так сильно нуждается госпожа Смит, и поэтому он ей его дарит. Мужу ее совсем, ну совсем это не понравилось, и все остальные были в таком отвращении, что в прямом смысле слова выперли Томаса. Продолжение истории, по Вулфу, было не менее интересным: профессура нарекла Томаса отвратительным типом, заявила, что не собирается больше писать о нем ни диссертаций, ни статей, потому что, «в общем, не такой уж это большой поэт». Однако непристойность, бесстыдство его поведения их раззадорили. Один предложил послушать порнозаписи, припрятанные им в университетской фонотеке, и, опять-таки по рассказам Вулфа, то были совершенно тошнотворные и невероятно вульгарные пластинки. На одной, например, в подражание репортажу с бейсбольного матча был записан репортаж о половом акте с соответствующими звуками и шумами. Поразительно то, что эти профессора и их жены, так сильно только что шокированные провокационной и остроумной грубостью Томаса, глазом не моргнув, выслушали всю эту пакость, как будто бросали кому-то вызов. Заключение эпизода: Томас пришел в нормальное состояние и с большим успехом смог прочесть все свои лекции. Мне эта история очень понравилась, так как я часто представляла себе, что было бы, если бы, например, Джойсу или другим случилось обнаружить свое истинное лицо перед публикой, которая как будто относилась к ним восторженно. Но, увы, до этого никогда не доходило, и я совершенно удовлетворена тем, что хоть раз эти «специалисты в области поэзии» смогли приблизиться к пониманию того, каким может быть истинный поэт.
Ну вот, наладчик наладил мою машину, которая теперь действует превосходно. У меня во владении имеется масса прекрасных пластинок, а безобразие окружающей действительности (ибо мебель у меня уродливая) скрадывается с помощью разноцветной шелковой ткани, купленной вместе с Вами на рынке в Тунисе, — гениальное решение.
И достаточно на сегодня «следов прошедшего».
Любовь, любовь и любовь от
Вашей Симоны
Милый и дорогой мой. В пятницу получила Ваше толстое письмо. С прошлого года я совсем не поумнела, и когда мне начинает казаться, что Ваше письмо вот-вот придет, я по три раза за утро поднимаюсь и спускаюсь по ледяной лестнице. Между нами говоря, я не слишком-то старалась изменить свои чувства к Вам, ибо знаю, что это невозможно. Новую зиму готовлюсь провести все с тем же старым сердцем, глупым моим сердцем.
Вы непременно получите, мой милый, Вашего старого библейского царя, а также и другие репродукции. Пытаюсь раздобыть для Вас английский перевод Жене, вещь трудная, который положу в пакет вместе с «Изнасилованием Стеффи». Может быть, Натали
уже послала Вам Ваши деньги, надо бы, по крайней мере, вскрыть ее письма. Я говорила, что она не подает никаких признаков жизни? С самого моего отъезда из США, хотя я ей писала. Да, в «Двуглавом орле»{263} (я тоже люблю эту картину) Вы видели Жана Марэ, и на улице вместе со мной тоже его. Как же мне осмелиться передать Ольге Ваш непристойный «сувенирчик»? Когда я его обнаружила, то была чертовски удивлена, сначала просто ничего не поняла. Бост переписал те Ваши строчки, где Вы утверждаете, что Кено — уроженец Японии, он собирается показать их Кено. Понравится ли ему — не знаю. Бернард Вулф виделся с Кено в прошлом году во время его путешествия в Нью-Йорк вместе с Жаком Гишарно{264} и другими. Вулф спросил Гишарно, чем он занимается, и тот ему с гордостью ответил, что каждый уик-энд приезжает в Нью-Йорк.
«Ну, а потом? Чем Вы занимаетесь? — говорит ему Вулф.
— У меня комната возле Таймс-сквер.
— Да, но?
— Я гуляю по Таймс-сквер.
— Ну а кроме того?
— Да больше ничего».