Страница 142 из 226
В Касабланке виделась с моей сестрой и ее мужем. Мне было совсем не весело; дела их идут неважно. Ему не везет: за что бы ни взялся, все проваливается, так уж выходит. Вероятно, они вернутся во Францию, без средств, в безработицу и в подавленном состоянии. У меня все это вызывает страшную тоску, мечтаю только о том, чтобы скорее возвратиться в мой притончик на Бюшри. Если Вы еще не передумали, то через два месяца Вы сможете обнять меня вживе, теперь два месяца пролетят быстро. Посылаю Вам счастливой любви, много, много любви: возьмите себе всю.
Ваша Симона
Мой милый, дорогой, любимый. Еще одно письмо в Касабланке и два толстых, которые сойдут за три, в Париже! Да, в конечном итоге, Вы действительно «славный малый». Я горжусь тем, что госпожа Рузвельт лобзала Вас в «Уолдорф Астории», но, пожалуйста, не надо смокинга при нашей встрече, иначе я тотчас улечу обратно. Знаете, на кого Вы похожи? На Гарольда Ллойда{255} — единодушная реакция Сартра, Боста и моя на Ваши смешные фотографии. Я хочу вновь обрести человека, сидящего в маленьком гроте, человека с лицом не от мира сего, хмурым, затуманенным и нежным, человека с осенних чикагских улиц, того, кто живет в моем сердце. Вы выглядите так, мой дорогой, как будто очень много работаете, работа Вас изменила? Ровно год назад, день в день, Вы появились на улице Бюшри, в шляпе.
Под конец моего пребывания в семье сестра и ее муж проявили невероятную любезность — отвезли меня на машине в Рабат и в Марракеш, весной — это прелесть: на вершинах гор снег, а в садах и на улицах — цветущие кусты.
Возвращалась в Париж ночным самолетом. Не знаю почему, вдруг страшно заволновалась и подумала: не хочется умирать, до того как еще раз поцелую Нельсона, нет, нет, не хочется! И вот я жива.
Париж показался мне отрадой. И как это люди, которым выпало жить в Париже, уезжают за границу? Что им еще нужно? Отличная кухня, прекрасная погода, симпатичные и цивилизованные белые люди; ни тебе автобусов, ни самолетов, гуляй себе да работай. Надо быть дураком, чтобы покинуть свой дом. Я снова вместе с Сартром и Бостом, с той самой минуты, как я ступила в Сен-Жермен-де-Пре, меня фотографируют, у меня берут интервью. Ничего не изменилось, я могла бы и не трогаться с места. И но мне самой после стольких увиденных голых негров и закутанных в ткани женщин тоже ничего не изменилось; все такая же дура и люблю Вас больше жизни. Редко когда любовь эта настигает меня так яростно, как в последние несколько дней, когда даже прикосновение к Вашим письмам, столь долгожданным, переполняет меня счастьем.
Нельсон, Нельсон, Нельсон, Нельсон. Теперь уже правда скоро. Скоро буду спать в Ваших горячих любящих руках. Я так хочу их, хочу Ваше плечо, Ваш рот и все остальное. Я влюблена в Вас.
Ваша Симона
Нельсон, любовь моя. Хочется написать Вам любовное письмо. Обычно я ими не злоупотребляю, как и телеграммами, зная, что Вы не слишком это любите. Хотя я не забыла, как ангельски вели Вы себя в прошлом году, когда мне захотелось поехать в Амальфи: «Поедем, чтобы доставить мне удовольствие». «Хорошо, пусть так», — согласились Вы с некоторой неохотой и все же с милой улыбкой. Ну, так я пишу Вам, чтобы себе доставить удовольствие. Я так сильно люблю Вас, что просто необходимо об этом сказать. С какой стати я должна запретить себе немного глупой сентиментальности? Может, это из-за даты (10 мая), может, из-за парижской весны, подобной всем прежним веснам, или из-за фотографии белочки, может, из-за Ваших писем. В общем, во мне поселилось то безумие, которое возникает у меня иногда в Ваших объятиях во время грозы, когда я люблю Вас слишком сильно, а Вы приговариваете: «Ну вот, хорошенькое дело!» О, Нельсон, я плачу, как в день 10 сентября, когда Вы сели в самолет — не знаю, от радости или от горя, — потому что, с одной стороны, Вы становитесь ближе (два месяца и шесть недель осталось), а, с другой, остаетесь так далеко. Сегодня вечером мне так важно сказать Вам о своей любви, как если бы утром я должна была умереть. Знаю, что Вы способны меня понять, несмотря на то, что будто бы никогда не теряете головы и всегда держите означенную голову в холоде, вместе с сердцем, сохраняя здравый смысл.
С моей стороны, разумеется, глупость и идиотство, вы ведь слишком скромны, чтобы обнаружить в себе самом оправдание подобной любви, но она существует. Когда я заявила, что «уважаю» Вас, — какая оторопь Вас взяла! Однако то было правдой и остается ею. Невольное осознание того, кто же Вы есть на самом деле, захлестнуло мне сердце нынче вечером. Только не надо мне говорить, будто госпожа Рузвельт знает, кто Вы есть, или Ваш издатель, или Ваш агент: этого никто, кроме меня, не знает. Ибо я — единственное место в мире, где Вы соответствуете себе настоящему; Вы и сами этого не знаете, милый, иначе Вы мало-помалу превратились бы в гнусного типа. Я это знаю, и навсегда. Любить Вас так сладостно, Нельсон, позвольте мне Вас со всей глупостью за это поблагодарить
Ну и достаточно глупостей. Нехорошо плакать издалека Пожалуйста, Нельсон, попытайтесь почувствовать, познать глубину моей любви. Страстно желаю подарить Вам что-нибудь, что доставило бы Вам удовольствие, заставило бы смеяться. Я хочу Вас и хочу, чтобы Вы об этом знали. Знали бы, как Вы чудесны и прекрасны в сердце моем, и чтобы Вам это доставляло удовольствие. Вы подарили мне счастье и любовь, молодость и жизнь. Дабы отблагодарить Вас в полной мере, мне следовало бы оставаться счастливой, любящей, красивой, молодой и живой десять тысяч лет, по крайней мере. А все, что я могу сделать, это плакать в далекой моей комнате, и руки мои, так страстно желающие передать Вам свое тепло, останутся холодными. Еще столько времени пройдет, прежде чем я забудусь в ваших объятьях. Знайте, что никто не любил и не будет любить Вас так сильно, как я люблю. О, Боже, хорошенькое дело! Забудьте все, если Вам это неприятно. Без сомнения, это самое глупое письмо, когда-либо мною написанное. Сердце мое тоскует сегодня вечером, так тоскует, что мне не заснуть. Но в конце концов ничего ведь обидного нет в этих строчках?
Нельсон, Нельсон.
Ваша Симона