Страница 120 из 226
Нельсон, любимый, возлюбленный мой. Известно ли Вам, почему так долго не было от меня, несчастной, новостей? Вовсе не потому, что я любила Вас менее сильно, чем в другие недели года, а потому что второе мое двухнедельное письмо было потеряно, и не только оно! Я оставила в такси все плоды моих трудов за два последних месяца! Проклятье! У меня в руках была желтая папка, где лежали все мои бумаги, плюс вырезки из газет и мое письмо, но когда я вернулась домой, в руках не было ничего. Шофер такси в бюро находок ничего не оставлял. Есть еще одно место, последняя надежда, куда поступают потерянные вещи, по истечении трех дней с момента потери. Я, конечно, туда пойду, хотя без всякой надежды. В сущности, Вам известно, отчего это вышло. За эти последние два месяца я разорвала большую часть всего написанного, и работа шла в основном в голове. К моему великому удовольствию, память моя восстановила первые сто страниц текста (страницы рукописные, такого же формата, как бумага, на которой написано письмо). Тогда я начала лихорадочно их восстанавливать, исторгая из своей головы. В результате никакая опасность Вашей книге не грозит, мой дорогой, и эта утрата лишь прибавит мне лишнюю неделю работы — не так уж и много в сравнении с тремя-четырьмя годами. Гораздо страшнее другое, то, что я начинаю терять эту несчастную штуковину, которая служила мне головой. В то время как в прошлые годы я вела себя в соответствии со здравым смыслом, теперь действия мои выглядят весьма странно. К примеру, в тот самый день, когда я потеряла мои бумаги (черная пятница), Кено попросил меня сняться для его фильма о Сен-Жермен-де-Пре. Я согласилась, и встреча была назначена в «Де Maго» в полдень. В итоге я совершенно об этом забыла, и один из операторов вынужден был разыскивать меня по телефону. Я бросилась в «Де Маго», там, как обычно в это время, было полно народу, и, к несчастью, это были студенты Школы искусств, причем не лучшая их часть, те, от которых вечно шум. Я села в дальний угол, и, конечно, как только зажглись прожектора и меня начали снимать, сотни мальчишек, вскочив на столы, начали мне орать: «Голышом! Голышом!» Потом они стали вопить: «Она слишком быстро пишет, значит, не думает» и разные другие шуточки. Что, по-Вашему, я должна была сделать, если не притвориться, что ничего не слышу, не вижу, и если не продолжать писать, пока не кончится киносъемка? Именно так я и сделала. Но эти четверть часа не были лучшими в моей жизни. Засим последовала целая цепочка неприятностей: я забывала о назначенных встречах, забыла ключи. Вчера утром я отправилась за покупками: в булочной заплатила за хлеб, а взять его забыла. Через пять минут возвращаюсь, а хозяйка мне в ответ: «Какой хлеб? Я вас впервые в жизни вижу!» Тут я подумала, что свихнулась, ибо уверена, что ошиблась она, что я приходила именно к ней и ей заплатила. Вот в каком состоянии пребывает дорогая-Ваша-и-только-Ваша в настоящий момент, бедный-и-дорогой-только-мой.
На улице дождь, холодно, серо, печально, и все ввергает меня в тоску по Нельсону. Чувствую, как холодными и серыми становятся мои далекие руки, им тоже грустно. О, Нельсон! Я так Вас люблю, от этого порой больно.
Бруно Байсек начинает говорить по-французски, пока что медленно, но мы победим.
Только что получила Ваше письмо, любовь моя, и вырезку. Хорошо, что фильм будут снимать, хотя Вам придется пережить неприятные моменты. Все проходят через это, когда имеют дело с кино. Лишь бы они не убили правду и человечность Фрэнки и его друзей, отказавшись, например, от темы наркотиков. Вам нужно будет биться изо всех сил, и все равно до конца Вы их не одолеете, это будет полупобеда-полупоражение, как я думаю. Во всяком случае, попробовать стоит и стоит побороться.
Я не думаю, что, прочитав Малапарте, Вы будете «без ума от радости», скорее, без ума от полученного удовольствия и вне себя от гнева. На меня, по крайней мере, это произвело именно такое впечатление. В потерянном письме я рассказывала Вам о спокойном начале недели, об ужине с Бостом, Сартром и Кено, после которого все заявились ко мне, дабы преклонить колени перед алтарем великого жреца Сен-Гревена. Да уж, воистину преклонили. Я подвесила к потолку пучок стручкового перца, что произвело прекрасное впечатление. Супруги Кено были в восторге от моей квартиры. Сам он всю ночь нас развлекал, демонстрируя блестящее остроумие, а я думала о том, что Вы бы ничего не поняли и скучали, а я бы Вам говорила: «Это было блестяще! О, недурно пущено!» Помните, как тогда, в кафе? Сартр и Кено расстроились из-за Виана, который передал им синопсис своей будущей книги и просил его оценить, а оба они считают, что это очень плохо, и не знают, как ему об этом сказать, чтобы не слишком обидеть, так как впервые за многие годы он работал абсолютно всерьез, с намерением сделать хорошо, а не ради денег. На следующий день мы с Сартром обедали с Вианом, и он как будто бы спокойно воспринял сказанное Сартром, он уже думает о двух новых романах, боюсь, однако, что и с ними у него ничего не получится. Позднее Сартр узнал, что после их разговора Виан был страшно огорчен и разгневан. Странный тип, психованный какой-то и малопривлекательный.
Слишком много самолетов разбивается в разных местах. Здесь ходит жуткая история. Жинетту Неве, ту скрипачку, которая погибла в авиакатастрофе, должны были хоронить в прошлую среду. Все было готово для торжественной церемонии, когда ее брат и деверь заявили, что тело в гробу — не ее! На самом деле, какая разница? Но в результате снова перерыли останки погибших, и я не убеждена, что им удалось найти те, что ее.
В настоящее время продолжаю извлекать из головы и записывать свою книгу. Прощайте, любимый мой. По Вам скучает белка, по Вам скучает девочка Пикассо{234}, моя кровать и все здесь, особенно мое тело и сердце. Но солнце и Ваша улыбка засияют снова, и Нельсон снова даст мне счастье. Я должна твердо в это верить, иначе опять заплачу, как вдень нашей разлуки. Любовь и любовь, вновь и вновь.
Ваша Симона