Страница 121 из 226
Мой нежный и любимый друг. Ваша бедняжечка не нашла ни своих бумаг, ни головы. Только сердце на месте. Атмосфера мрачная, сегодня большая забастовка, почти никто не вышел на работу, магазины все закрыты, ни тебе газет, ни такси, ни газа, так что белочка замерзла с утра. В такую серую и холодную пору легко поддаешься меланхолии, особенно если вздыхаешь по тому, кого нет. Представила ли я Вам уже моего продавца газет с улицы Бюшри? Он торгует рядом с табачником, которого Вы знаете. Мне кажется, что представила. Ему известно, «кто я», и он постоянно вступает со мной в беседы. Два дня назад он показал мне одну газету, в которой упоминается некий вечерний университет в Бельвиле. «Вам надо бы устроить что-нибудь в таком же роде и в нашем квартале, столько молодых людей хочет учиться…» Имелись ли в виду наши милые химеры?{235} «Вам надо создать здесь место учебы, а я Вам помогу, употреблю на это все свободное время, так что Сорбонна позавидует, да и все остальные». Ему пятьдесят лет, и я, должно быть, не сумела скрыть своего удивления, так как он добавил: «Знаете Мартина Идена? Это я. Я всему выучился сам, это было тяжело, и теперь хочу, чтобы молодым было полегче». В общем, он уже хлопочет о помещении, ему вроде удалось договориться с местным театром о зале, с Сартром — об участии, и не сегодня-завтра он объявит мне: «Все готово», — и нам придется идти читать лекции химерам. Однажды я застала его страшно возбужденным: «Вчера первый раз в жизни я говорил вслух сам с собой». Короче говоря, это персонаж, который Вы были бы счастливы обнаружить в Париже и об отсутствии которого так сожалели в Риме.
А вот новости в нашем небольшом семействе: Сципион отправляется на два месяца в Канн — работать над франко-американским фильмом. Продюсер — американец; тема — американская семья приезжает жить во Францию. Его дело — придумывать «франкоамериканские гэги», что не так-то просто! Бедняга Виан в результате очень огорчен, что с романом его постигла неудача; в феврале состоится процесс над его книгой «Я приду плюнуть на ваши могилы»; в настоящий момент правосудие преследует массу людей за непристойность. Мы намерены протестовать. Бедный Камю снова болен и не выходит. Бедная Ольга вылечилась, но в отчаянии, оттого что доктор считает безрассудством с ее стороны возвращение на сцену в этом году. Собака ее бедной сестры Ванды умерла. По этому поводу Ванда заявила следующее: «Я бы предпочла, чтобы умер Камю. Знаю, что моя собака в общественном смысле не так значима, как Камю, и обладала едва ли четвертой частью его ума, люблю я ее настолько же больше». Вот так-то. Сартр и все мы, которые тоже не любим Камю, смеялись до слез. Ваша бедняжка продолжает получать странные письма. Один старик два года слал мне поздравления с праздниками, а теперь пишет: «Почему Вы оставили без внимания тот факт, что 100 000 женщин были избиты, изнасилованы, измучены и чуть ли не убиты, а некоторые и убиты, участниками французского Сопротивления? Эти девушки имели право спать с немцами, человеческие отношения не знают ни знамен, ни границ. Вы должны были сказать об их муках. Ил и сами Вы из Сопротивления?» Само собой разумеется, что 100 000 женщин не было убито, некоторых побрили — и по заслугам — не зато, что они просто спали с немцами, а за то, что доносили на французов. Такова моя почта.
Пытаюсь как можно лучше восстановить утраченное. Жизнь веду размеренную, прилежную рабочую жизнь, исполненную также и любви, хотя о последней никто не осведомлен. Вы — первый порыв моего сердца, когда я открываю глаза, и последний, перед тем как я их закрываю. Я не расстаюсь с Вами ни на минуту. Вспоминаю и жду.
Ваша Симона
Любимый и бедненький мой. Серость, слякоть, одиночество. Ужасно давно нет письма, думаю, больше недели. Может быть, Вы дожидаетесь моего письма, запоздавшего по изложенным Вам причинам. Конечно, у меня есть Ваш призрак, Ваша белка и Ваша фотография, но письмо согрело бы меня сильнее. О, я знаю, оно скоро придет.
Полностью восстановила мою рукопись. А чем Вы занимаетесь, голубчик, Вы никогда не говорите. Как голливудский проект?
С новостями не густо. Одна молодая и полная всяческих замыслов женщина предложила мне сделать для радио «Чужую кровь», я согласилась. Машинистка, лесбиянка и вымогательница, тяжело заболела, какая-то гадость в груди, хочет меня видеть (и попросить денег). Жена больного художника преследовала Сартра и меня, чтобы мы пришли к ее мужу (и попросит у нас денег). А Безобразная женщина в огромнейшем письме открыла мне, что любовь, если она не физическая, гроша ломаного не стоит и что у нее нет денег. Все требуют, все жалуются. Я ужасно от этого устала. ЮНЕСКО предложило мне двухнедельную поездку в Мексику в январе по случаю конгресса экзистенциалистов, они оплачивают все — дорогу, содержание. Меня саму изумил собственный упорный отказ; представляю, какой восторг подобное предложение вызвало бы у меня года четыре тому назад — в Мексику я бы поехала даже на экзистенциалистский конгресс. Сейчас же мне совершенно не интересно ехать в одиночестве куда бы то ни было. Все честно сэкономленное в повседневной жизни время я хочу сохранить для Вас, только для Вас, сколько бы это ни стоило. К примеру, у меня сложилась привычка заниматься зимними видами спорта, и как только выпадает снег, желание пробуждается в моем сердце, тем не менее я никуда не поеду, ибо в разлуке с Вами я чувствую, что должна остаться и работать. Таким образом, я с легким сердцем, не осуждая себя при этом, могу прекратить работу и все бросить, чтобы увидеть Вас и сделать себя счастливой (надеюсь, что и Вас тоже). Во всяком случае, ехать в Мексику мне не захотелось.
Напишу побольше, когда получу от Вас письмо и когда лучше буду себя чувствовать. Сегодня слишком пасмурно и я слишком без Вас скучаю. Так бы хотелось всплакнуть, лежа у Вас на груди. Вы такой славный, когда я плачу у Вас на груди, Вы всегда славный. Да, так тяжело говорить Вам до свидания, еще тяжелей, когда уже скажешь. Пора остановиться, любовь моя, либо я начну плакать, а в одиноких слезах нет никакого удовольствия. Никогда еще не любила Вас так сильно.
Ваша Симона.
P.S. Убираясь в стенном шкафу, я обнаружила массу мыла, вместе с которым лежали мятные «спасатели»{236}. Я их попробовала, они до такой степени пропахли мылом, что я даже не смогла проглотить.