Страница 105 из 226
Дорогой и любимый. Последний поцелуй перед отъездом из Парижа. Страшно много дел, поскольку через несколько часов я убываю. И все же, получив Ваше милое письмецо, не могу отказать себе в желании ответить стремительным поцелуем. Весна проклевывается даже в Париже, она ждет меня в Кани. Чувствую себя хорошо и счастлива, ибо где-то в мире существует «шикарный парень» (Вабансия, Чикаго, США). В последние дни я ужасно выглядела и голова совсем не варила из-за чудовищного насморка. Вы бы меня пожалели, как тогда в Мексике, в день убиения яйца. Теперь же, когда я вернулась в нормальное состояние, я бы Вам уже не так понравилась. Знаю, что внушаю Вам страх, когда нахожусь в слишком добром здравии. Надеюсь все же день 11 мая встретить в наилучшей форме.
Как я уже говорила, Ваш роман — в процессе перевода; переводчик в восторге, потому что обожает безумные предприятия. При этом он хотел бы в мае побеседовать с Вами, чтобы прояснить смысл польского жаргона. Отрывки мы напечатаем в «Тан модерн». Вы и представить себе не можете, насколько лучше стал наш журнал, с тех пор как мы ушли от Галлимара: мы продаем в два раза больше номеров, чем прежде. Галлимар кусает локти, а мы торжествуем.
События, связанные с Индокитаем, настолько удручают, что могут соперничать лишь с самыми ужасными случаями суда Линча, имевшими место в США, и даже превосходят их. Вечером даже в центре Парижа индокитайцы не смеют выходить на улицу, так как их могут забить до смерти. В Индокитае же дело обстоит равно ужасно как для французских солдат, так и д ля туземцев. Французское правительство подписало соглашения с Бао-Даем{209}, которого там все ненавидят — он предал и Францию, и Индокитай. Война, стало быть, будет продолжаться, и наших вьетнамских друзей это удручает и пугает.
До свидания, милый. Буду ждать Вас и в Кани, как в Париже, и также Вас любить. Долгий и горячий поцелуй Вам, Нельсон.
Ваша Симона
Голубчик Вы мой дорогой. Очень стыдно, что не писала Вам целую неделю, но я Вас жду, ждала и верно любила. И Вам так хорошо это известно, что писать казалось бесполезным. Что касается прекрасного края, где я нахожусь, то больше всего мне хотелось бы показать его Вам. И я это сделаю. Вы должны привезти наш дневник и фотографии из Гватемалы и Мексики. Когда мы окажемся рядом, я смогу восстановить свои впечатления, которые почти не осмеливаюсь вызывать в памяти, так как без Вас это слишком мучительно.
Получила от Мерло-Понти открытку из Такско: вид церкви, от которого вздрогнуло мое сердце. Мне, в отличие от Вас, Такско понравился. Мы славно провели там время, помните, как вечером в кафе напротив церкви мы слушали радио?
В четверг вечером я уехала из Парижа, в поезде спала, доехала до Ниццы, до Средиземного моря, а потом до того очаровательного места, той же старой деревушки, в которой я была и в январе. В моей комнате есть маленькая лоджия, и выходит она прямо на море. Смешно, в этой французской средневековой деревне дома большей частью принадлежат сегодня американским художникам, вернее, эстетам — особой фауне, состоящей из старых дам и безумных педерастов, которых полно в Гринич-виллидж, в Санта Фе и кое-где в Калифорнии. Они здесь накупили себе крестьянских жилищ с палисадниками, и каждое утро я наблюдаю, как старые дамы в бархатных брюках поливают цветы. Вечером они приходят в гостиницу — пропустить стаканчик. А я не пью вовсе и весь священный день работаю не покладая рук, прерываясь лишь на послеобеденную прогулку, пешую или автомобильную. Вначале погода оставляла желать лучшего, потом нам явилось наконец настоящее небо Юга, голубое и солнечное. Повсюду растут приземистые фруктовые деревья, сплошь покрытые цветами, без единого листика, одни цветы, как на полотнах Ван Гога. Я их обожаю. На холмах за пределами деревни туземцы выращивают другие цветы — для продажи, в основном гвоздики. Для них специально построены теплицы, крыши которых на ночь накрываются, а с появлением солнца откидываются.
Перечитала «Семь столпов мудрости» и переписку Т.Э.Лоуренса. Какой человек! Странный, обворожительный, наделенный чувством юмора совершенно особого свойства, весьма жестко относящийся к самому себе и с глубочайшей серьезностью — ко всему, что ему представляется важным. И писать умеет. Вы знаете его? Я что-то не припомню. Сначала читать скучно, он перечисляет все аравийские племена, а потом оторваться невозможно — отличное чтение для Вас, пока будете на пароходе, если, конечно, у Вас останется время от французского языка. Вдоволь ли Вы наигрались в покер и попили? Правда, у Вас в запасе еще шесть недель. Забыла сказать: в «Бовуар-Бюшри Отеле» у Вас на завтрак будет все, что пожелаете. Немножко успокоились? Разве могли бы в «Одессе» или в «Лютеции» устроить лучше? А в «Бовуар Отеле» для Вас — любовь в любое время, как пожелаете, свежая или консервированная, высшего качества, чего в другом месте, пожалуй, и не получишь.
Жду письма и, как всегда, жду Вас. Думаю о Вас день и ночь, Нельсон. Шесть недель. Зацелую до смерти, дорогой, как сладко будет Вас целовать!
Ваша Симона
Голубчик Вы мой дорогой. Дни теперь стремительно катятся к 20 мая. Здесь спокойно, солнечно и приятно, точно как в прошлом году в это же время. Я тогда тоже пробыла три недели на Юге, неподалеку отсюда, и работала все над той же нескончаемой книгой, хотя не с таким напряжением, поскольку не собиралась ее заканчивать, уже ожидая Вас. Как чудесно будет увидеть Вас в этом году в моей стране! И раз уж Вам так нравится всякий день выполнять какую-нибудь небольшую задачу, связанную с путешествием, я Вам одну подкину: позаботьтесь об итальянской визе. От французов, отправляющихся в Италию, визы не требуется, только паспорт. Так ли обстоит дело и с американцами? Наведите справки. Я уже говорила, что у меня есть деньги на месяц жизни в Италии. Жить будем по-королевски.
Какой потрясающий тип, этот Лоуренс (Т.Э.)! Завоевал Аравию, написал большую книгу, потом решил в течение семи лет жить под чужим именем и жизнью простого солдата, хотя ненавидел и армию, и офицеров, и солдат. Ненависть как раз и послужила причиной этого решения. Доступно ли это Вашему пониманию, хитрющий Вы человек?