Страница 9 из 73
Буян, впрочем, был явно одного мнения со мной. И быстро, с места, не в карьер, но переходя на рысь, понес прочь, в сторону удаляющихся повозок с раненными.
Какая-то дикая, пьянящая эйфория, безмерное счастье вдруг обуяли меня от одного только понимания, что мы вырвались. Что есть шанс это сделать. Я ухожу от этих проклятых французов, оставляя смерть где-то там, позади, в пороховом дыму. Но в этот самый миг радость безжалостно оборвало: в правом боку вдруг резко, злобно кольнуло, словно под ребра с размаху вогнали раскаленную спицу.
Я рефлекторно сжал зубы, не сбавляя бешеной скачки. А затем почувствовал, как жесткая корка подсыхающей на моем мундире крови — крови Тихона, которого я тащил на себе — вдруг размокла, пропиталась влагой и снова стала пугающе теплой и липкой. Только это была уже моя собственная кровь.
Как же нет почувствовал даже? Только сейчас? На адреналине?
Я рвался вперед, пришпоривая Буяна, и с каждой секундой всё отчетливее ощущал, как неприятная, тягучая и жгучая боль расползается по телу. Разумом я судорожно цеплялся за надежду, что жизненно важные органы не задеты, пуля прошла вскользь или увязла в мышцах. Но инстинкты кричали об обратном: я слишком хорошо знал, что во время смертельного стресса, купаясь в таком адреналиновом фонтане, человек может до последнего не осознавать, насколько страшное ранение он получил.
— Платон! — радостные вопли Аглаи заставили меня улыбнуться.
С такими эмоциями встречают только родных людей.
— Платон Афанасьевич… — бледный, но еще держался, улыбнулся моему появлению, как только с сравнялся с повозками, Тихон.
— Ефим, Аглая, — возницы! Тихон не сможет больше, — кричал я, продолжая двигаться, перекрикивая скрип телег и стоны раненых.
Сложно, сам теряю кровь. Но, казалось, мы всё-таки уходим… Спасение было так близко. Идти дальше, стараться не сбавлять темп.
Но тут, справа, когда мы уже выскочили к широкой пустоши — месту, бывшему еще недавно огромным, шумным лагерем русской армии, — горизонт взрезала линия конницы. В полуверсте от нас показались всадники.
Вряд ли на нас, на лагерь, уже пустой, наверняка совершив обход города, заходя в тыл… Но мы были тут. И выстоять даже против вражеского десятка дозора уже не получится. И сдаваться я не желаю.
До боли в глазах хотелось верить, что это наши, спешащие на выручку. Но нет… Лошади шли галопом, беря неумолимо наперерез нашему курсу, отрезая путь к отступлению. Рядом с нашими повозками, тяжело дыша, хрипя и спотыкаясь, еще бежали уцелевшие воины — изможденные, закопченные пехотинцы. Та ничтожно малая горстка людей от всего сводного полка, которой чудом удалось выжить в сегодняшней мясорубке.
Я сжал поводья так, что побелели костяшки. Я совершенно не знал, что могу сейчас сделать, как заставить их отвернуть, как защитить телеги. А всадники приближались столь стремительно, хищно стелясь над землей, что сквозь оседающую пыль я уже отчетливо, в леденящих душу деталях, рассмотрел их силуэты: зловеще блестящие наконечники пик и характерные квадратные конфедератки польских уланов.
— Гоните! Не сметь останавливаться! — срывая голос, заорал я, оборачиваясь к телегам, где сидели Аглая и Ефим.
Времени на маневры не оставалось. Польские пики уже хищно опускались для смертоносного удара, ловя тусклые лучи солнца. Проигнорировав обжигающую вспышку боли в простреленном боку, я выхватил из ножен тесак.
Кавалерист, мля…
Сталь со свистом рассекла воздух. Бегущие рядом пехотинцы, рыча от отчаяния, на ходу примыкали штыки, готовясь дорого продать свои жизни. Если мне суждено лечь на этом вытоптанном поле, я заберу с собой столько ляхов, сколько успею. Я натянул поводья, разворачивая Буяна грудью навстречу ревущей лавине уланов. Смерть приближалась под громовой стук копыт, но в моей душе больше не было страха. Лишь холодная, звенящая пустота и абсолютная готовность принять свой последний бой.
И тут совсем другая история, как было, когда я очнулся в этом теле. Тут времени организоваться не было. Еще и сзади слышались крики на французском, и это не светская беседа русских офицеров. Это оккупанты, враги, которые уже убили немало хороших русских людей.
От авторов:
В прошлой жизни он ворочал миллионами. В новой получил чужое тело, разорённое имение и 1827 год. Наш человек в Российской Империи.