Солдат Отечества 2

Глава 4

Между Бобруйском и Рогачевым.

16 июля 1812 года.

Буян подо мной переступал ногами, нервно всхрапывал и косил глазом назад, прекрасно понимая, что за спиной происходит что-то нехорошее.

Впереди уже скрывались за поворотом две телеги, увозя раненых, Аглаю, Тихона и Ефима, а мне оставалось решить довольно простой вопрос: сколько времени я сумею для них купить. Минуту? Две? Может быть, пять, если поляки решат, что одинокий всадник впереди — это приманка и где-нибудь за деревьями их ожидает целый егерский батальон. На последнее рассчитывать было особенно приятно, только я видел, как они разворачиваются, и понимал: не поверят.

Я потрогал бок и тут же пожалел об этом. Ладонь стала мокрой, под мундиром неприятно хлюпало, а каждое движение в седле отзывалось такой болью, словно французская пуля не просто пропахала мясо, а оставила там раскаленный железный прут.

Вроде бы ничего жизненно важного не зацепило — иначе я сейчас не сидел бы верхом и не рассуждал о превратностях судьбы, — но крови потерял уже прилично. Слабость накатывала волнами, перед глазами иногда начинали плавать темные пятна. Однако пока руки держали поводья, а Буян стоял на ногах, жаловаться было совершенно некому.

Они шли… Я, наверное, и не моргая смотрел на приближающееся облако пыли, в котором были отчетливо видны силуэты врага. Отдать свою жизнь подороже? Бежать?

Да, наверное, нужно бежать. Но далеко ли? Дальше ушедших двух телег не побежишь, догонят. А так… я судорожно вложил тесак в ножны и стал перезаряжать пистолеты. Пущу гадам кровь, отвлеку на себя внимание, авось и не пойдут вслед телег.

Два выстрела и потом возможность хоть разок рубануть егерским тесаком — минус еще три врага, уничтоженных моими руками, значит, чуть, но я приближаю победу.

Поляков я насчитал около трех десятков. Может, чуть больше. Уланы уже перестали осторожничать и выходили на открытое место. Они даже сбросили скорость, наверняка увидели французских вольтижеров. А тут только я…

«Брать будут меня живьем», — подумал я.

Выбор… злой и беспощадный выбор стоял передо мной: или сдаваться и сохранить себе жизнь, иметь возможность потом сбежать и продолжить свою борьбу, пусть и сильно откатившись от достижения цели социализироваться на более высоком уровне. Можно было героически погибнуть. И кому такое нужно? Не говоря уж, что мне — точно нет. Бежать я не рассматривал.

Возле леса появились французские вольтижёры — немного, человек пятнадцать или двадцать, зато теперь они тоже выбрались из-под деревьев и оказались как на ладони. Некоторые из них явно злорадно улыбались в предвкушении, как будут с меня, живого, шкуру снимать. Попил я их кровушки, и ладно. Нечего приходить на наши земли.

Улыбок я не видел, словно бы чувствовал. Бывает так, что ощущается в целом настроение момента.

В руках два пистолета, краем зрения наблюдаю за тем, как далеко ушли телеги. Их уже не слышно, но я рисую в воображении, предполагая, насколько далеко друзья и раненые. Еще немного…

— Не спешите, вот так… вальяжно, медленно, — приговаривал я, уже предполагая, что сделаю два выстрела и попробую удрать.

С меня еще тот наездник. Но хоть какой план.

Штуцер пришлось оставить висеть за спиной — с ним сейчас было больше мороки, чем пользы.

Тридцать секунд… такие важные, нужные. Еще десять. Меня словно бы и не брали в расчет. Так, принимали, видимо, за дурочка, что стоит на открытом пространстве, когда мог бы бежать. Не заметили двух телег? Это хорошо.

— Ну что, дружище, — пробормотал я, поглаживая Буяна по шее. — Похоже, опять нам с тобой досталось самое интересное.

Конь дернул ухом, словно услышал. Я усмехнулся, хотя губы почему-то плохо слушались. Никакой мистики. Просто человек, который очень устал, разговаривает с конем, а конь достаточно умен, чтобы не спорить с сумасшедшим хозяином. Впрочем, если сейчас получится выжить, я торжественно обещал Буяну мешок овса. Целый. Сам, если не куплю, то украду, если придется. Хотелось бы купить все же.

Уланы приближались, вольтижеры полезли на холм, видимо, предполагая все же, что здесь засада. Я поднял пистолет.

— Эх, не втянулся в эту жизнь… неча и горевать, — сказал я, напитываясь фатализмом.

И тут услышал свист.

Сначала даже не понял, откуда он взялся. Высокий, пронзительный, сразу подхваченный десятками глоток. Потом справа, из-за невысокого перелеска, вылетели первые всадники, и я несколько секунд просто смотрел, не веря собственным глазам.

Казаки.

Их было много. Очень много. Не десяток и не два — полноценная сотня, а может, и больше. Они вывалились на поле широкой, неровной лавой, не пытаясь изображать красивый европейский строй, и от этого казались еще страшнее.

Дикие, свирепые варвары, как нас и рисуют нынешние французские газеты, да и не нынешние, а завсегдашние, так рисовали. Вот пусть и прознают нашу, варварскую сущность. Рвать скотов, пришедших к нам! Рвать!

Фатализм тут же отступил, на смену пришел такой «приступ» патриотизма, что меня аж затрясло. Нет, я и нормальным тоже патриот страны и нынешней, и будущей, но это уже какое-то странное чувство, когда трясет. Адреналин так гуляет?

Хотелось рвануть вперед, показать всем им Кузькину мать. Но, по всей видимости, казачки и сами должны справиться. Правда, было видно, что французы колоннами стали уже выдвигаться, чтобы входить в город. Но те батальоны еще далековато, чтобы повлиять на судьбу пойманных на противоходе польских улан.

Кони казаков шли быстро, люди пригнулись к гривам, над головами мелькнули пики и сабли. Свист, крик, топот копыт, от которого дрожала земля.

— Тишь… ты чего? — сказал я, поглаживая шею Буяну.

Мой конь заволновался. Еще бы!

Поляки, нужно отдать им должное, не поспешили убежать, а попытались развернуться навстречу. Именно попытались. Они были хорошими кавалеристами, спорить с этим мог только человек, никогда не видевший польских улан в деле, но сейчас их поймали в момент, когда они уже набирали ход для атаки в другую сторону. Передние начали осаживать коней, задние продолжали напирать, строй на несколько мгновений смешался, а казакам этих мгновений хватило.

Удар получился страшный.

Лязг железа, конское ржание, крики людей слились в один грохот. Я, бывший всего в метрах в двухстах от этого действа, оцепенел. С каким азартом все же люди убивают себе подобных! Впрочем, а я сам?