Солдат Отечества 2

Как кино… Я увидел, как казачья пика выбила улана из седла, другой поляк успел отбить удар саблей, но почти сразу получил второй с другой стороны. Несколько улан прорвались сквозь первую лаву и попытались уйти, однако за первой группой шла следующая. Казаки не стали останавливаться и устраивать красивый кавалерийский поединок. Они просто прокатились через поляков, ломая их строй и тут же разворачиваясь на тех, кто еще держался.

Французские вольтижёры поняли всё раньше своих союзников. Они рванули обратно к лесу, но вот здесь случилась та самая ошибка, которую иногда совершают даже опытные солдаты: вышли слишком далеко. Пока поляки собирались прикончить остатки русских, французы покинули деревья, чтобы поддержать их огнем, а теперь до спасительной опушки оказалось несколько сотен шагов. Казаки тоже это увидели. Кто-то махнул саблей, часть сотни словно сама собой отделилась от общей массы и понеслась прямо на пехоту.

Французы успели дать залп. Два казака вылетели из седел, один конь рухнул и покатился по земле вместе со всадником. Второго залпа им уже не дали. Вольтижёры бросились врассыпную, кто-то пытался встретить конницу штыком, несколько человек успели добежать до первых деревьев, но большинство оказалось на открытом поле. Я отвернулся. В моей помощи там уже точно не нуждались.

И словно бы уже никуда и не спешу. Мало того, несмотря на саднящую боль и головокружение, смотрю в сторону побитых вольтижеров. Хорошие у них нарезные карабины. Короткие, удобные…

— Платон!

Я повернул голову.

Ко мне несся казак, размахивая шапкой. Узнал его не сразу — то ли из-за крови, то ли от усталости глаза окончательно решили работать через раз. Потом разглядел знакомую рожу и почувствовал, как внутри что-то отпускает.

— Авсей⁈

— Живой, чертяка! А остальные где? Потапыч, этот… Ванька? — спросил он.

— По реке пошли, на лодках. Что с ними и как, не знаю, — ответил я.

— Даст Бог! — сказал Авсей и перекрестился.

Мимо проскакали пятеро казаков. Двое из них были мне знакомы, из того отряда, с кем мы пробирались через белорусские леса в расположение армии.

— Догоню, хлопцы. Быстро раздевайте французов, да айда… Еще какие бесы появятся тут, неча… — кричал вслед удаляющимся станичникам Авсей.

Казак осадил коня рядом так лихо, что Буян недовольно шарахнулся. Авсей оскалился во все зубы, быстро оглядел меня, задержал взгляд на окровавленном боку и покачал головой.

— Мы сами нынче по реке вниз пойдем, проверить нужно, нет ли каких засад от француза. А то корабли пойдут, чтобы не побили их, — сообщил мне важную информацию Авсей.

Для меня она не такая уж и важная, а вот для врага… Но я не стал одергивать его, отчитывать, что и мне нельзя было такое сообщать.

— Ты там посмотри, может, сыщешь побратимов моих, — сказал вместо упрека я.

— Они и мои побратимы. Коли сыщу, помогу. А ты скакал бы прочь. И вон… рана у тебя. А вообще с тебя, Платон, должок. Спас я тебя.

Я несколько секунд соображал, потом тоже усмехнулся.

— Ладно. При встрече сильно рожу бить не стану.

— Вот спасибо! — громоподобно, да так, что мне показалось, что Буян обзавидовался, заржал казак.

— А сперва вообще напою и накормлю. Потом уже бить буду.

Авсей заржал пуще прежнего. Было видно, что у него адреналиновый откат. Я тоже засмеялся и тут же пожалел: бок словно ножом полоснуло, пришлось согнуться над лукой седла. Казак мгновенно перестал улыбаться.

— Тебя крепко?

— Пустяки. Царапина, — отмахнулся я.

— По тебе кровь на сапог течет.

— Значит, сапог потом помою.

— Каждая царапина может быть на войне смертельная, — сказал он. — Дурак ты, Платон.

— Не первый ты сегодня это заметил.

Где-то впереди еще продолжалась короткая рубка, но исход уже не вызывал сомнений. Авсей оглянулся на своих, затем на дорогу, по которой ушли мои люди.

— Езжай за своими. Здесь без тебя управимся.

— Сам знаю, — ответил я и тронул Буяна. Потом вспомнил и обернулся:

— Авсей!

— Чего?

— А нам же трофеи положены? Ну, с тех, кого мы положили? По праву, — сказал я.

— Етить тебя в душу мать через коромысло! Ты чай сам не из казаков, так за добычу печешься? — усмехнулся Авсей, гарцуя на коне.

— По праву… За сбор две трети вам, треть нам за смерти, — сказал я, напоминая казаку правило, что было установлено еще во время нашего бродяжничества по лесам.

— Я жизнь тебе спас!

— За то спаси Христос, Авсей. Но кто его знает еще, может быть, я сам покрошил бы всех ляхов.

Казак покачал осуждающе головой и ударил коня плеткой, направляя сразу в галоп и догоняя своих побратимов.

Ударил и я своего жеребца по бокам, переходя на рысь. Каждый отправился по своим делам, словно встретились не посреди поля, усеянного убитыми, а случайно столкнулись на деревенской дороге. Авсей понесся к своим казакам, а я направил Буяна вслед за повозками. Только теперь, когда необходимость продавать собственную жизнь внезапно отпала, организм решил предъявить накопившийся счет.

Это была уже даже не усталость. Усталость предполагает, что у человека еще есть какие-то силы, просто он хочет отдохнуть. У меня же внутри словно выдернули пробку у ванны. Вот она была полна водой, с морской солью, расслабляющая или, напротив, бодрящая, особенно если вода прохладная. И тут все это блаженство стало утекать по трубам, в неизвестность.

Руки стали тяжелыми, поводья норовили выскользнуть из пальцев, перед глазами то прояснялось, то начинало темнеть. Бок горел, кровь продолжала течь, рубаха под мундиром давно промокла, и я уже понимал, что потерял ее куда больше, чем следовало.

Но Буян шел.

Сначала рысью, потом я заставил его прибавить. Конь тоже был измучен, тяжело дышал, однако дорогу словно понимал без меня. Через несколько минут впереди показалась первая телега, потом вторая. Я увидел Тихона, сидевшего рядом с возницей, Ефима, державшегося за борт, и светлое лицо Аглаи, которая первой заметила меня и вскочила так резко, что повозка качнулась.

Я поднял руку. Хотел показаться бодрым, но… Это было не в моих силах. Хотя радость от того, что все живы… Все ли?

— Из раненых кто преставился? — тут же спросил я озабоченно.

— Нет! — радостно, явно стараясь сдерживать себя, но не в силах подавить эйфорию, визгнула Аглая.

— Умницы… Вы такие важные жизни спасли, скорее всего, хотя на все воля Божия… Солдатские и офицерские жизни, — сказал я, немного сбавляя ход.