Страница 8 из 73
Это был жест отчаяния. Безумный шаг. Но героизм, даже если он тесно граничит с тактической глупостью, нельзя осуждать. Иначе тогда этот святой, жертвенный и яркий порыв: умереть за свои ценности, за своих братьев по оружию, за свою Родину рискует оказаться обесцененным, никчемным. Героям — слава! Безумству храбрых поем мы песню! Они покупали нам время своей кровью. Даже и не зная этого.
А я стиснул зубы. Я рассчитывал, что упокою еще немало французов на этой проклятой войне. Мы уходили… только для того, чтобы подготовится и в следующий раз убить еще больше врагов.
Я не знаю, почему синие мундиры в итоге отстали от нас. Наверное, та самая штыковая контратака заставила их отвлечься и принять бой. Нам вслед еще стреляли, но пули летели всё реже, всё больше мимо и откуда-то издали.
А я бежал. Бежал, хрипя и отплевываясь, как в последний раз в жизни. Я надрывался, чувствуя вкус крови во рту, и предельно ясно понимал одну вещь: как только я остановлюсь, чтобы перевести дух, я упаду. И упаду уже навсегда, вместе с Тихоном. Поэтому я продолжал переставлять свинцовые ноги, двигаясь навстречу казалось что спасительному холму.
Он помогал мне, перебирая ногами, но я чувствовал, как сила покидает напарника. Спина была мокрая — от пота ли от крови, которая вытекала из раны товарища. И то и другое липкое, противное, как сама война, которая прилипала ко всему, к чему прикасалась, уничтожая, меняя людей навсегда.
Мы забежали за холм. Я остановился. Нет, не упал, хотя держал в голове зловещее ожидание: сейчас должно было случиться что‑то ужасное — увидеть тех, кого тут уже не должно быть. Внутри организма взрывом хлынул адреналин, хотя и без того бил фонтаном: я увидел ее и его…
— Какого хрена? — выкрикнул я, всплеснув рукой.
Там, у двух телег, надранный нами всё ещё копошилась Аглая, а Ефим помогал ей. Аглая, словно проснувшись от дремоты, металась между страхом и необходимостью действовать.
— Быстро всех телегу и гоните лошадей! — крикнул я. — Спасайтесь!
Аглая всполошилась, словно очнувшись от полузабытья. Я вырвал её из другого мира — того, где она только лечит и не думает о происходящем вокруг.
Ефим заторопился: сел возницы на одной из телег.
— Платон, я могу вести телегу, — хрипел Тихон.
— Ложись вот в ту! Аглая, ты за возницу — я догоню! — выкрикнул я, хватаясь за своё оружие и пытаясь сосредоточиться на быстро наступающей тревоге.
Тут же стал заряжать штуцер. Пробовал забить ударом — не вышло. Решил не тратить время на молоток; достал два пистолета.
Посмотрел на своего коняку. Буян здесь. Не забрали его егеря. Он смотрел на меня: верно, как человек, понимающий, призывающий к выезду. Он, безусловно, был со мной в этом моменте, как словно связь телепатическая. Никакой мистики, но есть, по всей видимости между конями и людьми связь, необъяснимая, за гранью понимания.
Свист пролетевшей рядом, но мимо пули говорил, что не то чтобы пора, а ПОРА!
Две повозки рванули с места так, что я думал, раненные выпадут. Кони, запряженные, а это были двойки, только и ждали приказа к движению. Чувствовали, что отсюда нужно быстрее уходить.
Очевидно, что приближались французы — робко, но настойчиво. Робко, но неизбежно.
— Бах-бах! — я разрядил оба пистолета просто в сторону врагов, чтобы они знали: мы не сдаём позиции без боя.
Пусть проявят застенчивость. Поймут, что голыми руками нас не взять. А жить хочет любой.
Сколько времени есть у нас сейчас? Пока они решают идти или идти на пролом и подставляться, или дождаться своих подельников. Время уходило, а пули свистели, оставляя за собой шлейф дыма и громких шепотов за деревьями.
Я продвинулся вперёд, хватая Буяна за узду и помогая ему занять нужное положение. Буян стоял спокойно, как умудрённый ветеран, и я видел, что он готов к прыжку вперёд, если понадобится. Он ждал команды, чтобы мы вместе сорвались в атаку или ускользнули от палящего огня.
Где‑то рядом раздались два выстрела — короткий и резкий звук, после которого воздух будто стал тяжелей. Я обернулся и увидел, как несколько десятков французских вольтижёров медленно поднимаются из-за холма. Их глаза блестели холодной решимостью, и я понял: сейчас начнётся самый жестокий шторм.
Кого? Быстро оглянулся. А не один ли я вовсе остался?
— Бах-бах! — снова раздались мои пистолеты, и пули нашли цель.
В этом моменте важнее было показать врагам, что мы не сдаёмся. Даже не попасть — хотя попасть, конечно, было бы совсем неплохо, — а заставить французов пригнуться, остановиться, потратить хотя бы несколько драгоценных минут на осторожное продвижение.
Вольтижёры тоже люди, и среди них наверняка хватало опытных солдат, прекрасно понимавших простую истину: геройствовать под чужой пулей хорошо исключительно в песнях, особенно если впереди неизвестно сколько егерей засело за деревьями.
Я схватил коня за уздцы и побежал с ним. Нет, не прикрываясь жеребцом от вражеских пуль, пусть со стороны можно было так и подумать. Мне — неловко в этом даже себе признаться — сложно и без того взбираться в седло. А тут еще и под пулями.
Так что как только мы отбежали чуть за холм, я сунул пистолеты за пояс и быстро оглянулся. Погоня, скорее всего была. Но мы научили уже врага, что лихо выбегать на открытое пространство за холмом — лотерея, где призом может стать пуля в грудь. Так что пока посмотрят, решатся, даже я, неловкий, успею взгромоздиться в седло.
Повозки уже уходили по разбитой дороге, подпрыгивая на колдобинах так, что у меня сердце сжималось при мысли о раненых. Особенно о капитане Журавлевиче, которого я только мельком увидел среди раненных, что вынес с поля боя Ефим, но понял, что капитану очень плохо: ему и спокойная поездка сейчас была противопоказана, а после такой скачки вполне могла снова открыться рана.
Но выбирать между плохим и совсем скверным нам сегодня приходилось постоянно, причем вариант «хорошо» кто-то предусмотрительно вычеркнул из списка еще с утра. А такое было утро! Теплое под одеялом и прижатым к Аглае. Еще бы чайку, да с хлебом, и чтобы шмат сала на нем…
— Да что ж такое? — начал нервничать я, когда ни с первого раза, ни со второго, я не смог взобраться на коня.
Остановился. Выдохнул. Успокоился и не стал паниковать даже когда услышал французов. Оперся на правую ногу и…
— Есть…
— Бах! — французская пуля просвистела рядом.
— Давай, родной, вперед! — говорил я, одновременно ударяя коня по бокам.