Солдат Отечества 2

Глава 3

Бобруйск

16 июля 1812 года

Пуля… Была же пуля и для гладкостволов. Как она называлась? Эйслера? Нейсслера. Дайте времени!

Тихон еще что-то говорил, другие побратимы уже ретировались, если этот процесс не назвать бегством. Я уже не слышал никого и ничего. Мое сознание сузилось до размеров мушки, сконцентрировавшись исключительно на силуэте французского офицера, самонадеянно вышедшего из спасительной тени деревьев прямо на залитую дневным светом поляну.

— А, понял! Добро! — чуть было не сбил мне дыхание радостным басом детина Тихон, сообразив, что я задумал.

Я плавно, на выдохе, потянул спуск.

— Бах!

Штуцер яростно лягнул прикладом в плечо, выплюнув облако едкого дыма. На один короткий, растянувшийся в вечности миг я заострил всё свое внимание на результате выстрела. Судя по золотому шитью, француз был в чине не ниже лейтенанта, вроде капитан, хотя расстояние чуть больше сотни метров и мешало рассмотреть детали.

Да это было и неважно. Важнее было то, насколько картинно он раскинул руки в стороны. Словно в дешевом площадном театре, невидимая кувалда ударила незваного гостя прямо в грудь, оторвала от русской земли и намертво впечатала спиной в шершавый ствол высокой сосны.

Французы засуетились. Расчет был правильным. Сразу пятеро вольтижеров кинулись к офицеру на помощь. А значит пятеро не участвуют пока в бою.

А еще страх… если еще кто-то стреляет, то выходить из укрытия дураков нет. Тем более, что понятно — для врага, конечно — мы обречены. Наверняка даже услышанный за холмом топот копыт, а это товарищи добежали, не разубедит в том, что они победили. Пиррова победа. По-любому враг лишился здесь больше своих воинов, чем мы.

Так что прорвавшиеся на наши ближние позиции французы — их пока было не больше десятка — поспешно попрятались за толстые стволы деревьев, избегая открытого пространства. Лишь пятеро, не разбирая дороги, отчаянно рванули в сторону лежащего замертво офицера. По эполетам я безошибочно определил: три унтера среди них.

— Вместе бьём туда! — рявкнул я, не отрывая взгляда от прицела и коротко дернув стволом в их направлении.

Французский офицер, как приманка… Попасть из гладкоствола в бегущего человека на расстоянии сотни метров — задача дьявольски сложная, чаще всего — слепая лотерея, расчет на чистую удачу. Но выбора не было.

— Ба-бах! Бах! — грохнуло в лесу.

Мы выстрелили без команды, не сговариваясь, слитно и почти одномоментно. Одна пуля со свистом ушла сильно выше, срубив сосновую ветку, но вторая с глухим влажным шлепком ударила прямо в спину одного из французских унтер-офицеров, который уже успел наклониться и начал поднимать обмякшее тело своего командира. Француз рухнул лицом в траву, раскинув руки.

Кто из нас двоих попал — непонятно. Если это сделал Тихон, то, возможно, я зря взял на себя ответственность стрелять, а его заставил только заряжать? Впрочем, это пустой вопрос для долгих обсуждений на спокойном привале, до которого еще нужно дожить.

— Бах-бах-бах! — резкий, раскатистый залп не менее чем из четырех французских карабинов мгновенно вырвал меня из размышлений, с головой окунув в жестокую реальность.

А в следующее мгновение… Тихон вдруг странно, неестественно крутанулся на месте, всплеснул руками и кубарем, ломая кусты, полетел вниз с небольшого холма, с которого мы только что так удачно отрабатывали по синим мундирам.

Сердце пропустило удар. Я тут же, не глядя, схватил с земли еще одно заряженное ружье.

— Бах! — выстрелил просто в сторону надвигающихся врагов, не целясь, исключительно для острастки, чтобы пригнуть их к земле.

Бросил дымящееся оружие в грязь. Стало совершенно очевидно, что мы не сможем унести с собой все эти стволы. Штуцеры было безумно жалко, это дорогое и точное оружие, но как минимум один из них придется оставить здесь, врагу. Черт с ним, с железом! Добуду, если нужно и в бою. Что там с Тихоном⁈

Я плюхнулся на пятую точку и, скользя по влажной траве, словно с ледяной горки скатился с холма, вскакивая на ноги, по инерции, чтобы самому не упасть, пробежал даже немного дальше лежащего Тихона, но тут же вернулся и бросился помогать товарищу подняться.

Пуля попала ему плечо.

— Терпи! Терпи, братишка, мы выйдем отсюда! — срывающимся голосом забормотал я, с ужасом наблюдая, как сукно его темно-зеленого мундира на глазах становится черным от обильно хлещущей крови.

Мне бы хотя бы минуту, тридцать секунд спокойствия, чтобы разорвать рубаху, найти хоть какую-то тряпку и крепко прижать рану, останавливая кровотечение! Вот только шаги, хруст веток и быстрая, гортанно-картавая французская речь приближались слишком быстро. Времени не было совсем.

Откуда в моем теле — в этом, на мой взгляд, не самом развитом и физически неокрепшем теле — внезапно появилось столько первобытной, звериной силы? Я не знаю. Я просто подхватил своего тяжеленного, обмякшего товарища, рывком закинул его себе на спину, жестко перехватив Тихона лишь за одну здоровую руку, чтобы не тревожить простреленное плечо. И побежал.

Я чувствовал, как предательски подкашиваются колени, как невыносимо тяжело дается каждый шаг, как легкие горят огнем. Я понимал, что делаю нечто физически невозможное, находящееся за гранью человеческих сил, но усилием воли отринул все эти ощущения. Нет для человека ничего невозможного, если он сам, в минуты смертельной опасности, ломает внутренние барьеры!

Свинцовые шмели злобно свистели нам вслед, впиваясь в кору деревьев со звонким щелчком. Я, как опытный боец, прекрасно понимал, что сейчас жизненно необходимо двигаться рваным бегом, уходить зигзагами, путать прицел.

Но осознавал и другое: стоит мне только попытаться совершить подобный маневр, как я тут же собьюсь с ритма, запнусь о корень и кулем завалюсь на землю вместе со своей драгоценной, истекающей кровью ношей. Подняться второй раз я уже не смогу. Поэтому я бежал по прямой, тяжело и упрямо, как вол.

Крики, похожие на громовое «Ура!», но на деле бывшие скорее диким, отчаянным ором нескольких десятков русских глоток, зазвучали совсем близко и чуть было не заставили меня остановиться. Я с трудом, не сбавляя темпа, вывернул шею и на бегу заметил сквозь деревья потрясающую картину. Остатки нашего расстрелянного центра — жалкая горстка израненных, закопченных людей под командованием одного из тех безусых молодых офицеров, что были приставлены к нам намедни, — поднялись в штыковую контратаку.