Страница 64 из 73
— Пять⁈ — переспросил я и даже сел прямее. — Ты там кузницу купил? Может, три?
— За пять рублей тебе кузнец разве что поклонится. И то, коли у него заказов мало, — проворчал Емельян, разворачивая холстину. — А это всё по отдельности покупалось. За хороший напилок цену ломили, за сверлильце — ещё больше. За маленький молоточек хозяин держался, будто тот ему от покойного батюшки достался. Вот щипцы. Вот шильца. Вот железки твои тонкие. И ещё мастер два раза спрашивал, зачем мне такое понадобилось. Я сказал, зубы себе чинить собираюсь.
Я невольно хмыкнул. На холстине действительно лежало небольшое состояние, если смотреть глазами солдата 1812 года: несколько мелких напильников разной насечки, короткие щипцы, маленький молоток, простое ручное сверлильное приспособление, шила, кусочки стального прутка, пластинки и ещё несколько вещей, назначения которых Емельян, судя по всему, не понимал, но добросовестно скупил по моему описанию.
Ничего изящного, никаких привычных мне тисков, станка, нормального рабочего стола или хотя бы хорошей лампы. Всё кривоватое, ручной работы, с потемневшим железом и рукоятями, отполированными чужими ладонями.
Но для меня это было сокровище.
Я полез в свой мешок. Деньги у меня теперь водились самые разные: русские монеты, несколько иностранных, серебряные безделушки и украшения, попавшие ко мне за последние недели теми путями, о которых лучше было лишний раз не рассуждать. Золотом расплачиваться за такое было глупо, да и привлекать внимание не хотелось, поэтому я отсчитал Емельяну серебром.
Он каждую монету попробовал взглядом, одну зачем-то потёр большим пальцем.
— Не доверяешь? — спросил я.
— Тебе доверяю, — ответил Емельян, пряча деньги. — А деньгам никогда. Деньги, Платон, хуже французов. Те хоть издали видны.
Глаза Емельяна стали какие-то… не такими, алчными. И всё он заработал, и немало. С другой же стороны, пусть Емельяна и освободили от тренировок, чтобы он занимался снабжением нашего отряда, всё равно бегал он много, чтобы удовлетворить мой спрос.
— Тихона позови! Скажи, чтобы к костру у дуба подошёл, я там буду, — крикнул я вслед Емельяну, когда он стал стремительно удаляться от места, куда я привёл Аглаю для медицинского, так сказать, осмотра повреждённой важной части моего тела.
Тихон, как оказалось, рукастый парень. Это он чинил замки к штуцерам, он же и разбирал французские карабины. Починить телегу? Он. Что-то соорудить, например нужник, так тоже Тихон. И нет, не своими руками нередко, а командовал. Берегли егеря, который только недавно вернулся к нам из лазарета, когда его ранение загноилось и рану чистили.
Мысль о пуле не отпускала меня считай что с самого того момента, как я оказался в этом времени. Ну или чуть позже, как только состоялся первый бой с польскими уланами.
Называть её здесь пулей Минье было бы смешно: до самого Минье оставалось почти четыре десятилетия, а объяснять Емельяну или ещё кому, что французский капитан, который ещё, кажется, даже не родился, однажды придумает нечто похожее, я не собирался.
Для себя я называл её именно так — просто потому, что иначе в голове пришлось бы каждый раз произносить длинное «продолговатая пуля конусообразная, с расширяющейся юбкой», может, добавляя для ясности «способная при выстреле надёжнее работать с нарезами». Для человека XXI века одно слово было удобнее.
Проблема состояла в другом: помнить устройство вещи и уметь изготовить её руками — совершенно разные вещи. На картинке всё кажется очевидным. Я ведь даже такой стрелял, было дело.
Казалось, что ничего сложного: свинец, форма, полость в основании, работа пороховых газов, нарезы. Но картинка не объясняет, как заставить кусок мягкого металла стать одинаковым хотя бы два раза подряд, когда у тебя вместо мастерской пень, доска от разбитого ящика, нож, несколько напильников и собственные колени вместо верстака.
Как же не терпелось приступить к производству. Пока ещё и не понимал, что к чему, как я её сделаю, и не расплющит ли ствол, а мне не оторвёт ли руки, эдакому Кулибину. Но не боялся. Как там в народной пословице? Глаза боятся, а руки делают?
«А если руки оторвёт, то у меня останутся только полные страха глаза?» — подумалось мне.
Но вот он, вечер. Уже почти стемнело, армия вновь остановилась, теперь уже для ночлега. Рядом Салтановка, но, по всей видимости, мы её минуем. Не случится тут легендарного боя арьергарда Раевского почти что со всей армией Наполеона, чтобы остальная часть Второй армии смогла уйти и не попасть в окружение французов.
— Сестрица, принеси мне каши сюда, — сказал я, когда другие егеря уже стали обустраиваться, а аромат каши дурманил, так есть хотелось.
В последнее время не до шашлыков. Просто не успеваем их готовить и есть.
Я выбрал место у костра, где было достаточно светло, положил поперёк колен доску…
— Еж… твою ежиху, — ругался я, стараясь так присесть, чтобы было менее болезненно.
Надо же! Голым задом на ежа! И не хочу же никому больше рассказывать в отряде, иначе… Весело будет всем, кроме меня.
— Ты тут чего? — спросил Тихон, подойдя.
— Вспоминай, о чём говорили давеча? — рассматривая инструменты и подготавливая, складывая в горочку свинцовый неликвид, спросил я. — Вспоминай!
— Твой Буян покрыл кобылу Захара, а он об том и не ведает…
— Да не это вспоминай! — мой голос стал заговорщицки тихим. — Авось обойдётся и не понесёт кобыла.
— Надо резать твоего жеребца. А то…
— Пуля… мы будем делать пулю, — поспешил я направить разговор в нужное русло.
А то будет тут вспоминать, что я говорил. Так я перед Тихоном в выражениях не стеснялся. Мог наговорить всякого. Так, шутковать. Уж больно мне нравится реакция парня на шутки, простачка. Издеваюсь над ним? Не думаю. Напротив, мы вместе тренируемся, это мой второй номер. После Аглаи, Потапыча, наверное, Тихон, словно бы сильно младший брат, становится полностью своим.
— Ну… давай! — сказал я, чуть приблизился к разложенным вещам. — Ай! Ежиха — мать его, ежа!
Неприятная, не в самом приличном месте, боль отозвалась резким уколом. Но это не могло меня остановить.
Мы начали возиться. Свинца нашлось достаточно: повреждённые и деформированные пули, обрезки, всякий стрелковый лом в армии долго не залеживался. Материал был привычный, мягкий, податливый, но именно эта податливость теперь раздражала больше всего.