Страница 65 из 73
Чуть сильнее сжал щипцами — испортил поверхность. Неровно упёр заготовку — получил перекос. Попытался снять совсем немного лишнего — напильник снял больше, чем хотелось.
— Мать твою… — пробормотал я, рассматривая очередное уродство.
— Ты чего? — спросил Тихон, растирая докрасна глаза.
Ночь… все, ну почти что, кроме караульных, спят. Псина, мой Муха, лежит неподалёку. Но у костра были и другие люди.
Я предупредил их, что может быть громко. Но вот они, уснув без задних ног, не предупредили меня, что громко — это про них. Рядом кто-то захрапел так внезапно и громко, будто выстрелил из фагота. Через несколько секунд из темноты донёсся недовольный голос:
— Савельев! На бок повернись! Лошадей пугаешь!
Храп ненадолго прекратился, потом возобновился уже тональностью ниже.
Я усмехнулся и продолжил работу.
— Платон… я завтра не пройду переход даже один, — взмолился уже за полночь Тихон.
— Понимал бы ты, что мы делаем… Иди спать. Ты всё равно две заготовки свои испортил.
— Ты тоже, — обидчиво сказал Тихон и никуда не пошёл.
Он тут же, казалось, что не успел и лечь, как уснул. Все выматываются. Но если и я лягу спать… Да нет же, может, одна бессонная ночь спасёт мне жизнь и ещё кому-нибудь. И как бы ни пафосно прозвучало… Может, одна ночь на шаг приблизит русскую победу в важнейшей, одной из двух важнейших, русских войн этого века, наряду с Крымской.
Первую заготовку я испортил почти сразу. Мы с Тихоном сделали это синхронно. Вторую тоже. Здесь Тихон опередил меня.
А вот третья уже начала напоминать то, что мне требовалось, но стоило посмотреть на неё сбоку, как становилось видно: симметрией там и не пахло. А симметрия для вращающейся пули была не украшением, а вопросом того, куда она вообще пожелает отправиться после выстрела. Без токарного станка приходилось постоянно поворачивать кусок свинца, смотреть на него против света, проверять шаблоном и снимать металл буквально по чуть-чуть.
Самым мерзким оказалось даже не изготовление формы, а повторяемость. Сделать один удачный экземпляр человек с руками мог почти всегда. Сделать двадцать одинаковых — вот где начиналась промышленная революция, которой вокруг меня пока ещё не существовало.
Я приспособил кусок доски, сделал простейший упор и обмотал часть инструмента кожей, чтобы не резать ладони. Иногда удерживал заготовку щипцами, иногда пальцами через тряпицу.
— А ну иди сюда! — сказал я одному из наших, новобранцу.
— Платон Афанасьевич, я ж по нужде проснулся, — взмолился он.
— Иди сюда! — настаивал я. — Поставь сюда ногу, придави доску.
Нехотя тот поставил.
— Не шевели, — сказал я ему.
— Я и не шевелю, — обиженно ответил тот. — Но до ветру хочется, мочи нет.
— Ты дышишь.
— Так мне теперь и не дышать?
— Минуту можешь. Потом отпущу, — не обращая внимания на молящее выражение лица, строго требовал я.
Нет, не изверг. Ибо к себе, к своему сну, своему отдыху и частью даже и к здоровью относился жертвенно и более сурово.
Егерь посмотрел на меня как на тирана, но дышать, кажется, действительно стал реже.
— Ещё надо в нужник? — спросил я после минут семи работы.
— Надо! — сквозь зубы, терпя, сказал он.
— Ну так чего стоишь?
Того и ветром сдуло. Но молодец, хорошие качества для егеря проявил, не обоссался, когда это делать было ну край как нельзя.
К первым проблескам скорого рассвета у меня появился первый экземпляр, который не хотелось немедленно выбрасывать. Я долго перекатывал его на ладони, проверяя форму, потом сравнил с каналом штуцера и несколько раз прогнал через свои нехитрые мерки. Входить такая пуля должна была свободнее привычной плотной круглой, ради чего всё, собственно, и затевалось, а уже при выстреле — заставить себя работать с нарезами.
По крайней мере, в моей голове всё происходило именно так.
В действительности же меня ожидал чёрный порох, оружие двухвековой давности и изделие, которое я только что выточил на коленке.
— Если оно не заработает, прекращаю дурью маяться, — бурчал я, понимая, что день у меня будет особенно сложный.
Лагерь подымался. Арьергард готовился к новому переходу, а я валился с ног.