Солдат Отечества 2

Глава 20

Западнее Могилева

23 июля 1812 года

Переход выдался из тех, после которых человек уже не идёт, а переставляет ноги потому, что передняя почему-то должна оказаться впереди задней. И зачем это передней?

Вот… и мысли обычно, когда устанешь сильно, глупые. Впрочем, порой только в этом состоянии и можно спросить самого себя о чём не додумаешься раньше. Вот как ёжики любят друг друга? Если парень залазит сверху, то ему брюшко колет…

Вот сиди теперь и думай, представляй бедных ёжиков, которые меньше всего хотели бы твоего внимания к ним.

И, кстати, ежей тут уйма. В будущем не видел. Это же напасть какая-то. Комаров много, так это понятно, мух… так они уже сопровождают армию, размножаясь по дороге. Но ежей…

— И как тебя угораздило? — причитала Аглая, наблюдая мой… зад.

Она, так уж повелось, единственная, кому я дозволяю смотреть на такое, несомненно интимное место.

— Искупался и присел в траву, — сказал я и тут же понял, насколько же нелепо это звучит.

Сестрица посмотрела на меня с серьёзным, я даже заподозрил, материнским взглядом.

— Олух царя небесного, — всплеснула руками она.

— Он и есть. Но ничего там такого?..

— Насколько я понимаю, нет. Но предлагаю показать всему обчеству егерей, а то и в квартирмейстерство сходить, показать, мало ли, — сказала она.

Некоторое время я молчал, потом мы залились смехом.

— Ну ты… и когда так шутить научилась? — сквозь смех говорил я.

— От кого поведёшься, от того и наберёшься, — сказала она.

Я подхватил девушку, она повалилась в траву, я оказался на ней. Наши глаза встретились…

— Нешта это не по-братски. Слезай с меня, — сказала она, тоже почувствовав, как и я, неловкость.

Тут же слез с Аглаи. Она встала, поправила сарафан и фартук.

Мда… спим рядом, переодеваемся уже в присутствии, вон, при ней голышом могу купаться, а тут… искра.

— Я спросить хотела. Вот Франц… Карл… А я могу быть с ними? И кого лучше?

— Ты же не дурёха. Ни с кем. Но с Францем ещё может быть, пусть он и староват для тебя, но доктор хоть не дворянин, мещанин. Тут проще. А Линар… Нет, тебе другой муж нужен. Подберём, не изволь беспокоиться, — сказал я и обнял красотку.

— Иди уже… братец. Небось болюче сидеть нынче? — усмехнулась она.

Да, было неприятно. И ежа, что удивительно, жалко. Нет, зверёк под моей массой не отправился в свой ежиный рай, выжил. Но стресс, наверное, получил. Ещё бы… лежит он такой в высокой траве, никого не трогает, а тут два полужопия надвигаются… Почти как на нас французы.

— Вот вы где сховались, — запыхавшись, в нашу почти семейную идиллию вмешался Емельян.

Мы тут же расцепили объятья.

— Ты не подумай, мы как брат и…

— Эх, девка… кружишь ты головы, — не слушал меня Емельян.

— Не смей! — тут же я заступился и за Аглаю, и частью за себя самого.

Емельян посмотрел на меня, вслед быстро уходящей Аглае, которая так крутанулась, что её тяжёлая чёрная коса хлестнула Емельяна по щекам.

— Огненная девка, — сказал он, глядя ей вслед. — Не знал бы, что вы с ней… Эх…

— С чем пришёл? — строго спросил я, натягивая штаны.

Да… осмотр требовал моего почти полного неглиже. И был бы я на месте Емели, то и не такое нафантазировал. Впрочем, какие там в его голове любвеобильные ёжики, это только Емельяну известно.

Он ничего не сказал, только опустил передо мной свёрток из грубой холстины. Судя по звуку, внутри находилось что-то железное, тяжёлое и весьма важное.

Мне подумалось, что на таком моменте, если бы мы были в фильме, оператор взял меня крупным планом, а мне надлежало сыграть безмерную радость и предвкушение.

— Нашёл? — спросил я, сразу забыв про исполотый зад.

— Нашёл, — ответил Емельян и присел на корточки, придерживая тесак. — Оббегал всё и всех. Собрал, дорого… вот, нужно быстрее решать, берёшь, али я сбегаю и отдам взад.

Я посмотрел на инструменты… напильник.

— В зад не нужно, — серьёзно сказал я. — Зад, он… это… чувствительное место.

От такого каламбура я бы рассмеялся в голос и заливисто, вот только недоумённая, при этом предельно серьёзная, физиономия Емельяна говорила, что не время веселиться.

Да и мне нужно сконцентрироваться да понять…

Готов ли я к прогрессорству? Не наврежу ли своей стране. Пока моё пребывание даже положительно можно оценить. Если те убитые французы и выведенный из окружения большой отряд можно ещё с кем-то обсудить и подумать о последствиях для войны.

То кому я расскажу, что уже должна была состояться битва под Салтановкой. А мы только вот пришли к ней. И француза не видно, пусть все и говорят, что они должны быть сильно рядом. Я дал время! День? Два? Может, и три.

И вот это очень серьёзно, такие новости, которые очень хотелось бы обсудить у костра. Нельзя.

А что, если я пулю создам, раскрою такой простой секрет, технологию, которую могли бы применять даже в самом начале огнестрельной эпохи… И враг переймёт её. Пусть французская основная база и далеко, за более чем тысячу километров, но они, особенно при Наполеоне, очень продуктивные. Вон и тушёнку должны были изобрести.

Но… я решился. Быть прогрессу. И его можно пробовать даже монетизировать, с выгодой для себя, кроме очевидного — иметь моему отряду возможность поражать противника задолго до того, как тот вовсе подумает заряжать свои ружья.

— Ну? — поторапливал меня Емельян. — Скоро вечерний марш, не успею отдать. И маркитант ждёт.

Лицо у него было такое, какое бывает у человека, который сделал для друга великое дело и теперь намерен содрать с этого друга шкуру.

— Только ты, Платон, сперва не радуйся. Я в Мстиславле из-за твоего железа, части из того, что ты просил, полгорода ногами истоптал. Одно у слесаря брал, другое у часовщика выпросил, третье вообще у какого-то жидка-медника нашёл. Тот меня так ободрал, будто инструмент серебряный.

— Сколько? — спросил я уже осторожнее.

Емельян посмотрел на меня, потом зачем-то на небо, словно именно там была записана назначенная им цена.

— Пять рублей. Серебром, — сказал он наконец и, увидев моё лицо, немедленно вскинул ладонь. — Не начинай. Я себе ни копейки не положил. Хочешь — сам назад в Мстиславль сходи да поторгуйся. Только французов попроси недельку подождать.

— В Мстиславль? Дня два на коне туда, ещё столько же обратно? А когда поймают как дезертира, то скажу, что это ты меня послал. Ты и виноват, — сказал я.

— Пять… или я пошёл. Сам же упрашивал меня найти.