Страница 53 из 73
И все, от рядовых до генералов, размышляли, как лучше было бы вести войну. Неизменно звучало: «Вот если бы я…» Уважаю Барклая, он стоит на своём, не поддаётся общей истерии. Но и чувствую, как сам закипаю праведным гневом. Мою землю топчет французский петух!
— Вот под Смоленском и нужно давать сражение, Платон, — говорил мне Карл Иероним Линар, сидевший на берегу Днепра рядом со мной. Он сорвал длинную травинку, покрутил её между пальцами, а потом раздражённо отбросил. — Дальше отходить нельзя. Где-то ведь должна существовать черта, за которую русская армия просто не имеет права отступить.
Я только отрицательно покачал головой. Бой дать было не просто можно — наверное, нужно. Но не для того, чтобы сломить Наполеона в одном-единственном решительном сражении. Не сломим. Даже сейчас, после всех понесённых французами потерь, сил у него оставалось слишком много. Бой нужен, чтобы ещё немного откусить от его армии, сделать её чуточку слабее, заставить заплатить ещё несколькими тысячами людей за очередные вёрсты русской земли, а потом снова отступить, выиграв время для соединения с теми частями, которые пока вообще не были задействованы в этой войне.
— Не соглашусь с вами, господин Линар, — начал я, но корнет сразу повернул голову и посмотрел на меня с явным укором.
— Платон, мы ведь договорились, что будем обращаться друг к другу по имени, — произнёс он и слабо улыбнулся, хотя улыбка быстро исчезла. — Я понимаю, между нами многое различно, считай, что пропасть. И всё же… Ваши друзья почему-то по-доброму отнеслись ко мне, хотя я до сих пор не знаю, чем заслужил такое отношение. Но когда вы называете меня «господин Линар», мне снова кажется, будто между нами стоит офицерский стол, и я должен командовать вами. А я теперь рядовой. Привыкнуть к этому оказалось… труднее, чем я предполагал.
Разговаривали мы, между прочим, по-французски. Мне нужна была практика, а Линару — общение, в котором к нему хотя бы на несколько минут относились не как к разжалованному рядовому, а как к образованному человеку и дворянину. Думаю, это ощущение я ему давал.
Французский я начал вспоминать сразу, как только осознал себя в этом времени, и сейчас язык постепенно возвращался. Весьма пригодились и записи в блокноте того французского офицера, которого, как говорили, обязательно в скором времени должны были вздёрнуть на каком-нибудь дереве, мимо которого будет проходить русская армия.
Со шпионами здесь так и поступали, хотя, по моему мнению, подобная жестокость сильно конфликтовала с тем, как в целом относились к мало-мальски образованным людям, а уж тем более к дворянам. Все эти слова чести, что не сбежишь, преступление переодеваться во вражеский мундир, даже если это продиктовано здравым смыслом.
Между прочим, именно это обвинение стало основным в деле с Линаром. Остальное так, шло в нагрузку, но, по сути, не могло привести к такому, не самому слабому приговору.
А шпиона собирались казнить. Тот француз был дворянином, одним из тех, кто избежал гильотины во время Французской революции и отдельно — якобинского террора. По мне, так не нужно. Ну разве же русской армии не нужен кто-то, кто в плену у Бонапарта? Обмен… если только он будет в какую нашу пользу.
Француз этот уже сыгранная фигура и нескоро оправится, чтобы вновь попытаться заниматься шпионством. А какой русский офицер вполне нужен нам.
Моя сестрёнка тем временем приобретала всё больше навыков поиска информации и умела слушать, особенно прислушиваясь к разговорам офицеров, навещавших своих товарищей в эполетах. Так что весьма осведомлённым человеком я себя назвать не мог, но и от полного информационного голода уже не страдал.
— Карл, Смоленск является крепостью больше по названию, — продолжил я, глядя на воду. — Несомненно, это была твердыня во времена её строительства Фёдором Конём. Недаром во время русской Смуты польский король так долго не мог расколоть этот орешек. Но сейчас французской полевой артиллерии вполне хватит, чтобы размолоть стены Смоленского кремля в пух и прах. Мне ли вам об этом говорить? Вы артиллерию Наполеона видели не на картинках.
Я усмехнулся, посмотрел на небольшое озерцо-заводь, ещё окончательно не зацвившее водорослями.
— Вы точно не желаете искупнуться? Жарко же, — сказал я, сам только что вышедший из воды, где и плавал, и плескался, словно ребёнок, и коня помыл.
— Благодарю. Я обтираюсь полотенцами, — сказал он, на что я только пожал плечами.
Много теряет. Вода — парное молоко. Ещё и раков тут много. Жаль и не совсем понятно, почему местные люди этого времени не жалуют раков. Мол, есть их можно, когда иного нет. А вот рыбы успели поймать. У нас есть ещё трофейная, во французском обозе взятая, рыболовная сеть. Очень выручает, давая не то что приварок, а гастрономический экстаз.
Я был в шоке… Осетры по пуду и больше тут водились! Двух мы выудили. Была и стерлядь. Можно было и сомов поймать, и морену, судака… Нет, эти реки были не такими, как в будущем. Тут рыбак заядлый мог от счастья и умереть.
Между тем Линар помрачнел. Он сидел, подтянув одно колено к груди, и смотрел через заводь на противоположный берег. Там низко склонялись над водой ивы, почти касаясь ветвями медленного течения, а между ними стеной стоял камыш. Стрекозы вспыхивали синим и зелёным над водой, в тени квакали лягушки, и вся эта июльская мирная благодать настолько не вязалась с войной, что от неё становилось не легче, а хуже.
Мы остановились у Днепра, вернее, возле небольшой его заводи, отгороженной от основной воды полосой камыша. Я как раз мыл Буяна. Жеребец стоял по брюхо в воде, время от времени фыркал, бил хвостом по бокам и явно наслаждался прохладой куда больше, чем я.
В разведении лошадей я мало чего понимал, но Буян почему-то уже не так резво реагировал на появление стройной породистой кобылы, которую все решили «подарить» Аглае. А она просила обиходить своё ржачное имущество. Кобылка была весёлой, задорной, молодой, но смышлёной. Ну как хозяйка.
И сперва Буян очень рьяно и с энтузиазмом отнёсся к такому соседству, а кобыла нередко была рядом со мной. А теперь не как в первый день их знакомства. Можно было подумать, что они тоже договорились и стали воспринимать друг друга как брат и сестра, но я сомневался, что это возможно. А потом мне признался Ефим…
— Не смог совладать, покрыл Буян Берёзку Аглаину, — сказал он.
В какой-то момент я даже перестал сопротивляться неизбежному и подумал: пусть будет жеребёнок. Даже похвалил своего жеребца за то, что оказался таким резвым и кобылку покрыл.