Страница 54 из 73
Идиотизм, конечно, процветал. Куда мне теперь брюхатая кобыла? В бой на ней не пойдёшь. И Аглае она не нужна будет. Мы же почти постоянно в движении.
Вот был бы у меня какой-нибудь свой угол, домишко, сарай, конюшня — пожалуйста. Ставь туда обоих и говори: плодитесь и размножайтесь на радость хозяину. А сейчас у меня вся недвижимость помещалась в седельные сумки, а конюшня каждое утро снималась с места вместе с армией.
— Так, по-вашему, Платон, французы будут двигаться дальше? — Линар резко повернулся ко мне, и в его голосе наконец появилась злость, которой последние дни почти не было. — Но дальше после Смоленска Вязьма. Потом Москва. Если Наполеон войдёт в Москву, вы хотите сказать, что Россия всё равно не проиграла? Нет. Этого случиться не должно. Просто не должно!
Он уже не рассуждал — спорил, несколько оживляясь. И я был этому даже рад. Последние события давили на него так сильно, что Линар начал проваливаться в какую-то настоящую депрессию. Мы уже почти не видели того нашего корнета, который мог делегировать полномочия, где-то сам покомандовать, спорить, смеяться, проявлять инициативу.
Живого молодого офицера словно постепенно затягивало внутрь самого себя. Поэтому наш разговор был скорее терапией, чем обсуждением стратегии. Пусть злится. Пусть спорит. Пусть доказывает. Лишь бы снова стал тем человеком, который готов сражаться за свою Родину, а не смотреть на неё так, словно уже присутствует на похоронах.
Я не стал говорить, что сдача Москвы вовсе не означает поражения в войне. Здесь и сейчас это действительно казалось безумием. Мне попросту нечем было опровергнуть слова Линара, кроме как громогласно объявить себя человеком из будущего и заявить, что я знаю, как всё должно произойти. А до психиатров здесь ещё не додумались. Вернее, до психиатрии додумались, но знакомиться с её достижениями лично мне совершенно не хотелось.
— Вот вы где! — раздался за спиной знакомый голос.
Красавица сестрица стояла на берегу, уперев руки в бока. Жара разрумянила ей щёки, несколько выбившихся из причёски прядей прилипли ко лбу, и даже лёгкая ткань платья не спасала от июльского пекла. На меня Аглая смотрела с привычным сестринским осуждением, а на дворянина Линара — уже несколько иначе: тоже осуждающе, но осторожнее, словно ещё решала, имеет ли право отчитывать его вместе со мной.
— А ничего, что всё общество уже собралось? — спросила она, прищурившись. — Ефим, чтоб черти его жарили, спалил шашлыку. Стоит теперь над мясом и говорит, что так и надобно, что это, мол, корочка. Если он ещё минуту эту корочку пожарит, ею французские кирасы пробивать можно будет.
— Шашлык это называется, — поправил я и с явным разочарованием посмотрел в сторону лагеря. — И если он его действительно спалил, то это очень плохо. Государственное преступление почти. Мясо нынче дороже некоторых людей. Тебя, например…
Она было хотела согнуться, чтобы влепить мне в грудь кулачком, как часто делала, но только топнула ногой в негодовании. Линара постеснялась.
Шашлык мы ели уже не первый раз, но почему-то мясо, приготовленное на углях, а перед этим замоченное в уксусе с луком, совершенно не приедалось. Наоборот, от одного запаха начинал выделяться желудочный сок, а организм напоминал, что армейская жизнь состоит не только из подвигов, но и из редких моментов, когда можно нормально пожрать.
— Вот и иди, спаси оставшееся мясо, — потребовала Аглая, но уголки её губ дрогнули. — Иначе мы голодными останемся. Ефим уже одну сторону превратил в уголь, а теперь, кажется, решил добиться одинакового цвета со всех сторон.
Но я-то знал, чего она беспокоится за правильность приготовления сочного шашлыка.
— Слушай, мне уже начинает надоедать подкармливать твоего доктора, — заметил я, прекрасно понимая, почему сестрица так переживает о качестве мяса. — Он скоро на нашем довольствии округлится так, что его на телеге придётся возить.
Аглая вспыхнула.
— Он раненых лечит! — возмутилась она, но слишком быстро, чем только подтвердила мои подозрения. — И вообще, кто сказал, что я о нём беспокоюсь?
— Никто. Ты сама сейчас сказала.
— Платон!
— Молчу, молчу, — сказал я и словно отгородился от неё руками.
На самом деле, спалил Ефим мясо или нет, оно всё равно будет съедено. Причём косточки потом обглодают так, что археологи будущего решат: здесь обитало племя людей с очень хорошими зубами. Хотя нет, косточки теперь было кому доверить.
Я присел и потрепал за ухом большую псину, прибившуюся к нашему отряду и почему-то именно меня выбравшую своим хозяином. Пёс сразу прижал уши, довольно оскалился и ткнулся тяжёлой мордой мне в ладонь.
— Ух, как бы сдох, а не собака! — тут же заявила Аглая, заметив эти собачьи ласки, и, когда пёс радостно лизнул меня по руке, сестрица проявила совершенно явную ревность. — Вот ещё только этого тебе не хватало. Скоро будешь с ним в одном одеяле спать.
Не сложилось у неё с Мухой. Вообще-то псину я назвал Мухтаром. Но стоило этому самому Мухтару удрать в лес, а мне отправиться за ним, как из Мухтара он почему-то превращался в Муху — короче, быстрее звать, причём уменьшительно, но совсем не ласкательно.
Пёс не был ни овчаркой, ни мастифом, ни представителем какой-нибудь другой благородной породы. Зато был высоким в холке, крепким и очень понятливым. Иногда я даже начинал подозревать у него наличие интеллекта, что на фоне некоторых встреченных мной людей выглядело не столь уж невероятно.
И вроде бы верный. Отряд собаку принял. Будь у нас серьёзные проблемы с пропитанием, Мухтар оказался бы накладным удовольствием, но после решения пустить часть серебра и золота, доставшихся от французских шпионов, на дополнительное снабжение — еду, свинец, порох и прочее необходимое — мы могли позволить себе кормить ещё одну пасть.
Полезную. Нас же обворовать хотели ночью, а двое молодых, поставленных на караул, уснули, нынче пользуются мазями от Аглаи, заживляя многочисленные синяки и ссадины. Пёс спас от разорения, ухватил вора, оказавшегося солдатом с соседнего полка, за то место, которым этот солдат думал, решаясь на преступление.
— Пойдёмте, господин Линар, пожалуй, что это может быть скоро Могилёв и бой. Нужно насладиться жизнью, мясо остынет, — сказал я.
— Вы словно провидец. Но я, пожалуй, немного посижу ещё.
Я промолчал.