Страница 50 из 73
Но как бы мы ни хотели переломить ход войны здесь и сейчас, это никак не получится, ибо такими силами мы можем только героически умирать. Не каких-то там, пусть простят меня за такое сравнение, зулусов будем бить и даже не турок, хотя уверен, что и они в своей основе смелые и отважные воины, просто устаревшие в тактике и вооружении. Французская армия передовая, и уже вся Европа лежит под Бонапартом. А это очень много.
— Все слышали, братцы? Поняли ли? — спросил полковник Вистицкий, брат генерала, который отправился провожать Воейкова.
— Как есть, ваше превосходительство, — ответил за всех по старшинству Потапыч.
— Нынче испрошу генерала Раевского об орденах для вас. Пришлю кого после с орденами, вы решайте, кому, — сказал полковник, улыбнулся. — Благодарю за службу, братцы. Очень к времени пришлось.
— Рады стараться, ваше превосходительство! — гаркнули мы.
Да так, что из штабного шатра показалась голова адъютанта Раевского и, состроив недовольное выражение, скрылась.
— Ступайте… считайте свои доходы, служивые. А коней да оружие следует продать. Пришлю комиссионеров, — сказал полковник и потерял к нам интерес.
Тут же он отдал приказы конвоировать шпионов к нему в шатёр.
Мы отошли немного, чтобы не быть на глазах у начальства. Большего ждать, ну если только неприятностей, не приходилось.
— Как делить будем? — первый вопрос о распределении орденов задал Усач.
Спрашивал с явной надеждой. Смотрел на меня. Но явно не за тем, чтобы я решил, а словно бы на конкурента.
Награда неплохая, полезная, на самом деле. О приоритетном повышении в чине в её уставе нет указаний. Кавалеры первого ордена всё равно выделяются своей наградой, будущего Георгиевского креста и выглядящего так же, с крестом, внутри которого Георгий Победоносец, поражающий змия, ну и на ленте, в будущем такой знакомой, называемой в Советском Союзе гвардейской. Но явно же при выборе между кавалером и тем, кто такой награды не имеет, приоритет за первым.
Она даёт прибавку в треть к жалованию, что уже приятно, считается очень престижной. Носить, правда, то ли нельзя, то ли не во всех случаях, в отличие от позднейшего времени, когда носить обязательно. Но о такой награде среди солдат говорят, её жаждут. Ещё ведь Георгий запрещает применять телесные наказания, кто им владеет, солдат навсегда исключается из податного сословия.
Полезно… Хочу.
— Ну, обчество, решайте! — сказал Потапыч.
Мы стояли посреди русского лагеря, который уже собирался. Всё же один вечерний переход состоится, а может, он будет и чуть продолжительнее обычного второго перехода. На нас смотрели с интересом и явно со знанием обстоятельств, почему мы были у штабного шатра. Слухи в армии распространяются быстро. Тем более такие, героические, что мы, русские солдаты, хоть в чём-то победили, перехитрили французов.
— Все такие заработаем. Дайте срок. Есть мысли у меня, — сказал и я так, словно бы уже всё решили мне отдать награду.
Но, с другой стороны, один орден мой точно. Если, конечно, не считать участия в деле захвата шпионов Ефима.
Молчание. Потапыч хмыкнул, покачал осуждающе головой, сказал нравоучительно:
— Эх, вы… в погоне за наградой. Давайте одного Платону. Тут неча думать. Он у нас такой шабутной, что всех подбивает на подвиги. Да и то, как он пруссаков увёл от всех нас, как он последним оставался на поле боя с вольтижерами…
— Да, я за то, кабы Платону отдать, — сказал Ванька.
— Ещё одного Васьки Берёзкина нам недостаёт, — пробурчал Усач-Захар, но явно уже смирился.
Все улыбнулись. Про Василия Берёзкина из Пятого, нашего егерского полка, ходили байки. Он стал уже нарицательным персонажем, настолько гордился своим орденом. Получил этот егерь, с которым я и не знаком, аж в 1807 году, одним из первых. Заслужил на полях сражений с Наполеоном за Пруссию.
Кстати, Берёзкин-то пошёл по карьере вверх. Нынче прапорщик, что очень существенно, первый офицерский чин.
— Второй нужно отдать Потапычу! — резко, словно бы вопрос и с первым орденом решён, сказал я.
Предложение бескомпромиссное. Это ещё со мной могли поспорить. А Потапыч — фигура неприкосновенная, заслуженная.
— Так сказать, по совокупности, — добавил я.
— По чему? — спросил Ванька.
— За все былые заслуги, что остались не замеченными, но героическими были, — пояснил я.
Молчание…
— Следующий — мой! — жёстко, с трудом скрывая обиду, сказал Захар.
— А потом — мой! — уже весело подхватил эстафету Ванька.
— Всем будет, — пообещал я.
Солнце тем временем окончательно выбралось из-за туч. Прохлада исчезла почти мгновенно, словно кто-то закрыл дверь в хорошо проветриваемой комнате. Над вытоптанной землёй поднялся влажный пар, воздух сделался густым, тяжёлым, и от палаточного полотна теперь шёл сухой жар. Пот выступил под волосами, пополз между лопаток, рубаха неприятно прилипла к спине. Ванька перестал интересоваться своим синяком и начал обмахиваться снятой фуражкой. Захар расстегнул ворот и недовольно поглядел на небо, будто лично солнце было виновато в очередной армейской неприятности.
— Ну вот, — пробурчал он. — С утра мёрзли, теперь вариться будем.
— Лето, — философски заметил Ванька.
— Без тебя не понял бы.
Тема о погоде была поднята после долгого молчания. Недовольство, а ведь каждый из нашей группы надеялся на орден, нужно было переварить. Ну и наладить вновь общение.
— Водки дадут, — меланхолически заметил Игнат.
Захар посмотрел на него с презрением.
— Чины бы лучше, али поболе орденов. А то водку… куда она нам. Пить станем, запустим службу. А нам деток дали… пополнение, итить е в дышло. А то делать неча нам боле, — Захар, как это часто с ним бывало, отыгрывал протест.
— Чины завтра. Водку сегодня дадут, — мечтательно сказал Ванька.
— Вот потому ты и помрёшь рядовым, — резюмировал Потапыч.
— Зато весёлым, — сказал он, и все заулыбались, прогоняя прочь обиды и недосказанности.
Однако веселье быстро прошло. Солнце поднялось ещё выше, последние облака растянуло и унесло куда-то к востоку. К полудню от утренней прохлады не осталось даже воспоминания. Настоящая жара пришла не постепенно — она словно навалилась сверху всей тяжестью.