Страница 82 из 105
Сиреневые, фиолетовые, цвета индиго, блё-раймондовые, милори, ультрамариновые мелкие цветы сплошь покрывали огромное поле. Она подошла к лиловым цветам – они источали тонкий, неземной аромат. Пальцы коснулись нежных на вид соцветий. По кустикам прошла волна, цветы отклонились от рук так, словно не желали ее прикосновений. Тут же послышалось какое-то странное бормотание на французском языке и ворчливый шепот. Глаша опешила и отдернул руку. Потом кто-то невидимый, с сильным французским прононсом, проворчал угрюмым старческим голосом:
– Не тронь мои цветочки.
Глаша отпрянула от поля.
– Что ты побежала-то за дядей лохматым? Или дел у тебя других нет? Дядя лохматый, лихой – заманит в топи болотные, чащобы лютые. Рано тебе еще мою лаванду нюхать. Придет срок, тады и понюхаешь. Всему свое время! Пошла прочь отседа!
От поля поднялся вихрь из лиловых лепестков, он смешался с оранжевой пылью дороги и обрушился на плечи испуганной Глафиры. Словно невидимый противный старикашка шугнул ее прочь, затопав на нее ногами.
У Глаши закружилась голова, стало трудно дышать. Одновременно с этим она почувствовала на лице холодные брызги – капли воды текли ей на голую грудь и живот. Кто-то невидимый словно бы тормошил ее, что есть силы, за руку. Последовали хлопки по лицу. И вмиг лиловое поле, вместе с дорогой и дальней полоской леса – все это пришло в движение, заколыхалось, подобно миражу в пустыне, и протекло густыми чернильными каплями прямо на мраморный пол. Она очнулась.
Глаша лежала все в той же зеркальной комнате. Только не на кровати, а прямо возле расколотого зеркала. Осколки его валялись рядом. Позади дыры зияла темнота. Напротив Глаши стояла Татьяна и тормошила ее за руки.
– О, очнулась! Глаша, ну что ты меня так пугаешь?!
– Где я?
– Где? – Таня передразнила ее матерным ответом.
* * *
Через некоторое время Глафира принимала ванну у себя в комнате, словно отмывая себя от всего того кошмара, который произошел с ней накануне. Татьяна сидела рядом, на низком табурете.
– Сколько время?
– Скоро шесть. Рассвело уже. Утро.
– Я пробыла там всю ночь.
– Я знаю
– А где Мари?
– Спит, наверное.
– А ты почему не спала?
– Не знаю. Сердце будто худое почуяло. Проснулась я в полночь, и места себе никак не найду. Стала молитвы читать, все одно – не проходит. Чую – с тобой беда приключилась. И, дескать, мне надо идти – тебя из блудины вызволять. Накануне мне любопытно стало: кто же тебя заказал в эту чертову комнату, от которой свистопляска в голове.
– И что? Ты видела их? – Глаша села в ванной, сгорая от любопытства.
– Видала…
– И что? Не томи.
– Я схоронилась за шторой. Гляжу – поднимаются трое. Молодые, сильные, высокие, красивые. Одеты во фраки дорогие. Все чернявые, что странно. У всех волосы кудрявые, словно братья какие. Смуглы. То ли греки, то ли итальяшки, а то ли мулаты. Идут эдак дружно по ступеням. Не идут, а почти летят – легко. Меж собой посмеиваются, белыми зубами сверкают. Я еще тогда подумала: да откуда в этом граде такие молодцы дивные? Ну, думаю, значит, есть, раз ходят. А они что? Злые оказались? Или снасильничали? – в глазах Тани стояла тревога. – Я уж давно молчу, что по трое сразу к тебе ходят. Это как же им не срамно друг перед другом-то голышом стоять?! И как ты только по трое сразу принимаешь?
– Не трави душу, – отмахнулась Глаша. – Вспомни, где мы с тобой. Скажи спасибо, что не по десять за ночь, да в очередь, как в доме Де Роберти. Там бы давно уже прибили или за*бли до смерти.
– А тут не до смерти? – взвилась Таня. – Я ведь тебя еле в чувства привела. Так и то, потому что святая вода в бутыльке, в кармане была. Взяла в церкви, как знала. Почему ты сознания лишилась? И где эти чернявые ироды?
– Наверное ушли, пока я спала. Таня, я ничего не помню. Все как во сне. Может, Мари меня чем опоила?
– А может и так, с нее станется, – прошептала Таня, косясь на дверь. – Ты не видела их?
– Глаза мне шарфом завязали, а после почти ничего не помню. Все, словно во сне.
– А зеркало кто разбил?
– Не знаю. Может, кто-то из них нечаянно?
– Из них? А спишут за ремонт с тебя.
* * *
Через неделю ее навестил князь Вольский. Он был немного торжественен и сильно волновался.
– Глафира Сергеевна, я не навещал вас целую неделю, потому, что был занят. И пришел сейчас, чтобы сообщить вам о смерти моей супруги. Все эти дни я был занят похоронами и поминками.
– Я соболезную вам, князь, – прошептала Глафира испуганно.
– Спасибо, – кивнул он.
Они оба помолчали. Возникла неловкая пауза. Первым нарушил тишину князь.
– Глафира Сергеевна, вы должны понимать, что я, как порядочный человек и муж, сделал все, чтобы уход моей супруги не был столь мучительным для нее самой. Я нанимал лучших докторов, с ней постоянно находился рядом священник. Я до конца исполнил свой долг, проводив ее в последний путь. Спустя время, я закажу ей на могиле хороший памятный крест, за могилой будут ухаживать люди. Я сделал все, что мог. И совесть моя чиста. Я и ранее говорил вам, что мой брак нельзя было назвать счастливым.
– Константин Федорович, не надо об этом. Пусть земля будет пухом вашей супруге. Как ее звали?
– Ее звали Елизаветой.
– Я обязательно помолюсь за упокой ее души.
– Да, всенепременно, – руки князя дрожали. – Мне сложно сейчас об этом говорить, однако, и медлить я тоже не намерен. Глафира Сергеевна, – князь прокашлялся. – Я прошу вашу руку. И готов немедленно ехать с вами за границу.
– Князь, вы сошли с ума! – воскликнула Глаша. – Вы же русский человек и православный. Да кто же нас обвенчает тотчас? А как же траур? Да, если бы даже я оказалась столь сумасшедшей и согласилась бы выйти замуж за вас сейчас, то не были бы мы счастливы ни дня. Примета есть такая.
– Сколько вы намерены ждать?
– Какой странный вопрос? Не я намерена. Есть общие правила – должен пройти ровно год.
– Я не смогу ждать целый год, – отчеканил он. – У нас слишком мало времени. Я не молод. Нам надо успеть, родить детей.
– Константин Федорович, я все понимаю. И не отказываю вам. Я согласна выйти за вас. Только у меня есть одно условие: куда бы я ни поехала с вами, со мной непременно должна остаться моя подруга, Татьяна Я не брошу ее здесь одну. Она скромная, работящая и добрая девушка. Она давно для меня самый близкий человек.
– Подруга? – чуть удивленно спросил князь.
– Нет, не подумайте, она не гризетка. Она швея. Из бывших крепостных.