Страница 79 из 105
Одна из его дочерей, пятнадцатилетняя Софи, помогающая матери и отцу в уборке гостиницы, прислуживала и белокурой красавице француженке, что жила без супруга в довольно дорогом номере. Софи часто любовалась белокурой парижанкой, особенно, когда та просила ее полить ей воды во время мытья. Парижанку звали Марией. Она угощала Софию конфетами и виноградом. И даже подарила ей одно из своих платьев, чулки, юбки, корсет и туфельки. Затем белокурая красавица заставила Софию все это примерить. Девочка была так хороша в модных нарядах, что Мари не выдержала и поцеловала ее в губы. На удивление, мулатка не смутилась. В ответ на поцелуй тонкие ручки обвили шею Мари. Девушки сами не заметили, как оказались в одной постели. Той же ночью Софи уже ночевала в комнате богатой парижанки. Белокурая красотка, будучи старшей и более опытной, вела молоденькую мулатку по пути чувственного познания. Именно с ней, впервые, не сдерживая себя, Софи испытала столь сильное чувственное потрясение, которое Мари называла – orgasme.
И после него София смотрела на белокурую вакханку с нескрываемым обожанием.
– Моя шоколадная девочка, – в экстазе шептала Мари, – две женщины могут часто обходиться и без мужчин. Женщина всегда знает, как сделать приятно своей сестре. Как многому я тебя должна научить.
– Я не пойду замуж, я буду теперь только с тобой, – горячо шептала Софи, поблескивая в темноте белками керамических глаз. И слезы восторга струились по ее щекам.
– Что ты, дурочка! Ты еще совсем маленькая. Я просто научу тебя ласкам и любви. Все это ты сможешь потом подарить своему мужу. Когда хорошо знаешь собственное тело и знаешь все его тайны, то тебе уже открыта часть божественного замысла. И когда ты познаешь тайны мужского тела, ты станешь еще мудрее и счастливее. Женщина, как и мужчина, рождена для счастья.
И Мари склоняла голову над кучерявым пахом юной кенийки, а тонкие белые пальцы путешествовали по худенькому телу, гладили маленькие и такие чувствительные соски.
Так прошел месяц, и тайные встречи парижанки и собственной дочери стали очевидными для господина Бошана. Он подсмотрел за девушками в замочную скважину. Жан-Пьер был очень молчаливым и хмурым человеком. На следующее утро он, не говоря ни слова собственной жене, отвез Софию в центр Парижа, в подвалы, где собирались старейшины их ныне разобщенной общины. Совет общинников не был долгим. Софи заперли в одном из подвальных помещений, не давая ей пить и есть, а после, на следующее утро, ее подвергли самому страшному – фараоновому обрезанию. На следующий день в общину силой отвезли и всех остальных сестер несчастной Софии.
Отец зашел в комнату к Софии и будничным голосом сказал ей, что как только заживут ее раны, ее выдадут замуж. После варварского обряда София долго пребывала в горячке – между жизнью и смертью. И все это время Мари ухаживала за ней как могла. Ее мулатка выжила, но была теперь покалечена настолько, что в ее сердце закралась ненависть ко всем общинникам и, в первую очередь, к родному отцу. Как только София начала самостоятельно ходить, она задумала убийство Жан-Пьера.
И если бы не Мари, случилась бы еще более страшная трагедия. Мари едва сумела отговорить девочку от убийства. Сердце Мари сжималось от жалости.
– Возьми меня с собой. Если ты оставишь меня здесь, я покончу с собой. Ты дала мне счастье познания оргазма, когда моя плоть ликовала, доходя до самых небес. Если бы не ты, я никогда бы не знала этой радости. А теперь этого никогда не повторится.
– Что ты! Повторится. Ты научишься кончать и без… – неуверенно обещала Мари.
Она сама была в жутком смятении и чувствовала себя отчасти виновной в том, что произошло с юной кенийкой.
– Не лги себе и мне. Мне вырезали все…
– Ты поправишься, и мы найдем другие точки удовольствия, – обещала ей Мари.
– Правда? – глаза кенийки загорались безотчетной надеждой.
– Конечно, – Мари едва заметно смахивала слезы.
Вместе с жалостью в ее сердце вошла сильная любовь к маленькой кенийке, которой она ныне должна была стать матерью или сестрой.
Через два дня, ночью, Мари и Софи тайно сбежали из гостиницы Жан-Пьера Бошана. Путая следы и меняя кареты, две парижанки ехали в сторону границы с Гельвецией. Им приходилось прятаться и ночевать на постоялых дворах. Через пару недель они уже были недалеко от Берна. Их путь лежал в далекую и чужую Россию.
* * *
К вечеру следующего дня Мари зашла в комнату Глафиры.
– Ты готова?
– Да, – кивнула Глафира.
– Клистиры сделали? Сколько?
– Три, – отмахнулась Глаша.
Ее раздражала придирчивость Мари в вопросах бордельной гигиены.
– Идем.
– Что мне на себя надеть?
– Ничего. Приказано подать тебя голой. Придешь и сразу ляжешь на живот. Тебе завяжут глаза.
– Сколько их будет?
– Не знаю, это сюрприз.
– Мари, вы издеваетесь?
– А почему, моя крошка, я не могу хоть чуточку тебя интриговать? Надень халат на голое тело и пошли наверх.
Они поднялись на третий этаж и прошли мимо всех «пыточных кабинетов», в самый конец коридора. Как всегда, их шаги звучали бесшумно – толстый ворс ковровой дорожки приглушал звуки, мягкий свет газовой лампы делал атмосферу уютной, растворяя в зыбком сиянии все острые углы. Глафире захотелось спать.
– Заходи…
Щелкнул затвор нескольких газовых светильников, в глаза ударил мощный свет. Глаша зажмурилась. На миг ей показалось, что в середине комнаты лежит огромный лепесток красного тюльпана, а от него в разные стороны убегает множество таких же лепестков, уходя в безбрежное пространство зеркального озера. Однажды князь принес ей целую корзину этих чудесных цветов. Она их очень любила. Но сейчас эта небывалая красота, этот неземной узор вызвали в ней сильное головокружение.
– Что это? – прошептала она и вмиг побледнела.
– Что, впечатляет? – заносчиво спросила Мари. – Видишь, как мне отделали зеркальную комнату. Открой глаза. Это лишь шелковая кровать, заправленная алым покрывалом. И она отражается в зеркалах.
Глаша тихонько открыла глаза, головокружение не проходило.
– Ложись, через десять минут сюда придут мужчины. Они велели завязать тебе глаза и оставить лежать на животе. Их будет трое…
– Господи, ну, почему сразу трое?
– Девочка, они за это платят деньги!
– Надеюсь, среди них не будет того огромного господина, что был инквизитором?
– Залихвастова Платона Лукича?
– Да.