Страница 78 из 105
– Как ты, моя черная пантера? – спросила Мари.
Комната Софии была выполнена в ярко красных тонах. Алый шелковый балдахин укрывал в уютной колыбели чернокожую красотку, чья фигурка хрупкими точеными линиями напоминала арабеску из слоновой кости. Густые вьющиеся волосы разметались по подушке. Софи лежала, взгляд темных глаз в обрамлении бархатных ресниц, терялся в складках шелкового полога.
Дверь скрипнула, Софи приподняла голову и повернулась на бок.
– Bonjour, ma chère.
– Ну, что ты у меня снова грустишь? Глаза на мокром месте, – проговорила Мари и чмокнула Софи в щечку.
Она упала на кровать рядом с Софией и обняла ее.
– Вот уже два дня меня никто не берет, – бесстрастно прошептала Софи.
– И что? Нашла из-за чего горевать! Разве тебе не лучше, когда ты отдыхаешь?
– Мне стало намного хуже, после того, как ты приняла в салон эту… свою Глафиру! – злобно крикнула Софи.
– Ну, опять ты горячишься. Во-первых, она родственница моего лучшего друга, а во-вторых, мы получаем за нее огромные деньги. Не ревнуй, пусечка, ты же знаешь, что ты у меня самая-самая… Но, пусть и русские поработают. Им полезно. Глафира Сергеевна работает у меня за двоих. Поверь. Иной раз по три клиента за ночь.
– К ней сватается князь Вольский. Я все вижу. Подарки, цветы, экипажи. Эта русская сучка уедет от тебя вся в золоте и к богатому мужу.
– Du dire au faire la distance est grande.
[41]
[От слова до дела – сто перегонов. – французская поговорка.]
По-русски – «бабушка надвое сказала».
– Как это?
Мари хохотнула.
– Князь еще женат. О каком замужестве может идти речь при живой-то жене? И потом разве он пойдет на такой шаг, чтобы жениться на куртизанке? Что ты! Я, конечно, этого никогда не скажу самой Глафире, но я почти уверена, что этого не произойдет. Можно лишь по пальцам сосчитать, сколько раз девушки нашего круга меняли свою участь.
– А Маргарита Демьянова, в чьей комнате сейчас живет твоя Глашка? Она же вышла замуж и уехала в Афины, – выпуклые глаза Софии смотрели на Мари с интересом.
Голубые глаза Мари потемнели, на лицо словно бы легла какая-то тень. Она отстранилась и села на кровати.
– Я прошу тебя, никогда не заговаривай со мной об Демьяновой.
– Ну, почему? Она, кстати, была такой хорошенькой. Я даже завидовала ей…
– Я ничего не могу тебе рассказать, но, право, уж ей-то тебе точно не стоит завидовать, – Мари наскоро перекрестилась.
София недоуменно посмотрела на свою обожаемую хозяйку.
– Не будем о ней, – еще тверже произнесла Мари. – Когда-нибудь я все тебе расскажу. Когда мы обе станем богатыми старушками и вернемся назад, в Париж.
– Париж, где он? Я так соскучилась по солнцу. Я схожу с ума от холода и ветров в этой чужой России.
– Господи, да в твоей комнате топят сильнее всего! Ты даже на улицу почти не выходишь.
– Мне холодно смотреть даже в окно! – возразила София. – Отпусти меня домой.
– И что ты там будешь делать? Хочешь к отцу и его гадкой родне, в вашу общину?
После этих слов уже София сильно изменилась в лице.
– Нет, к ним я никогда не вернусь! – почти в слезах пробормотала она.
– Ну, перестань, – шептала белокурая госпожа и целовала лицо, руки и маленькие груди своей ненаглядной шоколадной пантере.
Пред мысленным взором вновь возник тот злополучный день, когда хрупкое тело юной Софии внесли в ее девичью комнату в окровавленных простынях. Когда Мари размотала все тряпки, то увидела плачущую Софию с искусанными в кровь губами. Но самым ужасным было то, что ее худенькие длинные ноги были туго перебинтованы, словно у египетской мумии. Сквозь белизну бинтов, проступали жирные пятна крови. Казалось, что кровь сочится и из прекрасных керамических глаз Софии.
– Что они сделали с тобой?!
– Они обрезали меня, – прошептала София. – Так решила община, так решил отец…
– Мерзавцы! Я донесу на них властям! – кричала юная Мари, потрясая в воздухе кулачками. – Мы живем в просвещенной и свободной Франции!
– Это бесполезно, они обрезали почти всех наших девочек. Даже совсем маленьких. Вчера в общину приезжал старейшина и врач. И с самого утра к ним очередь. Обрезают всех подряд.
– Ну, как же ты теперь? Господи, они хоть что-то тебе оставили? Как ты станешь мочиться?
– Они зашили почти все.
Позднее Мари таращилась на багровый кривой шов и в ужасе шептала:
– Варвары, дикари. Что они сделали с тобой?
Ровно месяц прошел с тех пор, как Мари Бонне бежала от своего последнего супруга Франсуа де Бонне, оказавшегося прохвостом, негодяем и маньяком. Путь ее лежал в далекую Россию. Перед самым отъездом ей пришлось какое-то время пожить в гостинице, стоящей на окраине города. Гостиницей этой владел один довольно богатый парижанин, у которого было много недвижимости в Париже, Лионе и других городах. И всюду он назначил на управление приказчиков. В эту гостиницу, расположенную на восточной окраине Парижа, он назначил рослого и исполнительного чернокожего француза, чьи предки проживали в метрополии уже более ста лет. Чернокожего звали Жан-Пьер Бошан. Род его шел от суахилийской династии Мазруи, из Кении. Жан-Пьер Бошан зарекомендовал себя как честный, прилежный и исполнительный приказчик. Его большая семья состояла из четырех сыновей, пяти дочерей и супруги Клоэ – полной и высокой мулатки, чья мать была белой француженкой. Цвет кожи Клоэ уже не казался столь черным, как у супруга. И эта, французская, белая кровь еще сильнее взыграла во всех его дочерях. Все пять дочек господина Жака были писаными красавицами – тоненькие, стройные, с прекрасными чертами лица, керамическими глазами и длинными волнистыми кудрями. Их кожа походила на цвет кофе со сливками.
Господин Бошан регулярно, на виду у соседей, посещал католический храм Сен-Лё-Сен-Жиль, а тайно, по вечерам поклонялся своему языческому божеству, в общине, которая собиралась в парижских подвалах.