Страница 72 из 105
И Глаша вспомнила о том, что еще недавно она сидела в железных веригах, на пыточном кресле. Вспомнила она и громилу-судью с огромным мужским достоинством. Они совещались о том, как будут ее пытать… Но что случилось дальше? В груди застыл восторг и пламя. Что с ней было? Ее губы помнили поцелуй. Незабываемый, неземной поцелуй. Но кто это был?
От избытка чувств она снова разрыдалась.
– Ну-ну, девочка, неужели они так измучили тебя? Мы с Мари следили за спектаклем. Все шло отлично, и только на кресле с шипами ты отчего-то потеряла сознание.
– Я хочу спать, – сквозь слезы сказала Глаша.
– Хорошо-хорошо, не смею тебя задерживать. Может, мне прийти к тебе утром?
– Нет! Оставьте все меня в покое! – крикнула она.
– Иди к себе, я не настаиваю. Прими только ванну… После забав этих джентльменов твое тело… А, впрочем, ты сама знаешь.
Вернувшись в комнату, Глафира, как и советовал доктор, быстро приняла ванну, подготовленную заботливой Жули. А после, с трудом переступая ногами, она добралась до кровати и сразу же провалилась в глубокий сон.
Ей снился сон, что она маленькая белая птичка, парящая в небе над любимым гордом. И ей приятно купаться в свежих струях весеннего ветра. Она летит над Дворцовой площадью и садится на крест ангела. Ей совсем не страшно, ей хорошо, а после она снова становится женщиной, и чьи-то сильные руки несут ее в ночном небе.
– Скажи, кто ты? Володя, где ты, любимый? Я соскучилась по тебе. Это ведь ты? – шепчет она.
Но шепот тонет в поцелуе – неземном от нежности и страсти.
Пробуждение было легким. Она смотрела на синеющее окно, в просвете которого стояла бутылка со свежей, ярко красной розой.
* * *
Князь Вольский был на вечернем приеме у своего давнего друга, графа Рысакова. После ужина и игры в вист, дамы удалились в свои, дамские комнаты, слушать приглашенного стихотворца. Мужчины курили в специально отведенной комнате фамильного особняка графа. Князь зашел в курительную комнату в тот момент, как меж приглашенными господами шел оживленный мужской разговор. Князь закурил и отошел немного в сторону, за кадку с раскидистой пальмой.
– Нет, господа, – говорил молодой человек военной выправки, некто граф Белов, родственник графа Рысакова. – Вот уже две недели я таскаюсь в этот чертов дом на Измайловской, в салон мадам Бонне.
– Это тот дом, с ротондой на крыше и ангелочками?
– Да. Доходный дом Сухомлиной.
– Бонне? – переспросил его один из мужчин. – Я знал одного французика, по фамилии Бонне. Он часто бывал на балах у госпожи Д-ской. Эдакий дерганный и напомаженный фигляр.
– Не знаю я, чью фамилию носит тамошняя мамочка.
– Мамочка? Граф, вы снова пустились во все тяжкие? Девки, вино, разврат? – рассмеялся пожилой и толстый господин.
Вольский видел его впервые у своего друга.
– Помилуйте, Андрей Федорович, так ведь покой – удел мечтателей. А я – исключительно человек дела. Да и молод я еще, чтобы позволить себе целибат.
– Эх, где мои младые года? Ну и что, эта мамочка? Хороша ли сама? Хороши ли ее девки?
– Да, таких девок нет во всей столице. Что ни пташка, то княжна или бывшая курсистка. Все по-французски лопочут, на фортепьяно играют недурственно. И притом ходят почти в неглиже или туалетах роскошных.
– Так уж и княжны?
– Да-с, дорогой мой. Всякое случается в свете. Может, не от хорошей жизни такие дамы попадают в бордель. Но, по ним того не скажешь. Все здоровые, лощеные, одеты лучше светских львиц.
– Ай да, карамболь! Девки?!
– Девки, да-с! Их девками-то назвать нельзя. Все по отчеству к друг дружке обращаются. С ними нельзя вот так вот запросто, везде свой бонтон и куверт.
– И что, присмотрели ли вы себе красотку?
– Я славно провел время уже с парой из них.
– Экий вы прыткий!
– Да-с. Жаден я до скоромного. Есть такой грех. Но что эти две? Хорошенькие – слов нет. Но мечта моя совсем об иной.
– Это о ком же? Еще одна девка? – рассмеялся полный господин.
– Да, нельзя и девкой ее назвать…
– А что так?
– Уж больно породиста, тонка, изысканна.
– Так-с? А за чем дело-то встало? Купите, да пользуйтесь, коли она-таки девка. Чай, и желтый билет имеет?
– Вот-с, господа, какой афронт. Дело в том, что Глафира Сергеевна, а именно так зовут эту прелестницу, почти недоступна.
Услышав имя той, которой он грезил уже пару месяцев, Константин Федорович вздрогнул и напрягся.
– Как может быть недоступной девка? – фыркнул толстяк.
– А дело в том, господа, что сия фемина настолько обворожила всех посетителей этого дома, что на нее расписана очередь.
– Ловко! Так и вы запишитесь в ее конец.
– Записался. Только очередь моя подойдет аж в начале мая. Каково?
– Так у этой девки непочатый край работы! – расхохотался толстяк.
Смеялись все, кто был в курительной комнате.
Когда князь покинул курительную, то ему казалось, что смех этих мужчин преследует его даже в вестибюле. Спустившись с лестницы, он встал возле балюстрады, отделяющий второй этаж от первого. И посмотрел вниз. Мраморный пол первого этажа с турецким ковром и швейцаром в синей ливрее – все это бросилось в глаза так, словно он летел с высоты вниз. Пальцы больно сжали виски. Краем глаза он глянул на высокое зеркало и увидел там свое отражение с красным лицом и почти безумным взглядом.
«Девка! Она обычная алчная девка. А я – глупец, лелеющий призрачные мечты. Неужели ей мало денег и подарков? Или похоть ее тому виной?! Но очередь из кобелей??? Это уже слишком! Пойду и прикончу ее разом. А там – пусть хоть острог».
Пока он шел от подъезда особняка до собственного экипажа, холодный порыв ветра чуть не сорвал с него шляпу. Вольский встал возле кованой ограды.
«За что мне это? Зачем я полюбил ту, на которой стоит печать позора? Ведь о ней теперь знают все в свете. Если я женюсь на ней, то от нас закроются все двери. Никто не подаст мне руки. Ну, и пусть. Я люблю ее. Я увезу ее в Италию… Безумец! Ты ей не нужен! Лучше я задушу ее…»
* * *