Страница 63 из 105
С шипением лилось шампанское, ударяя пробкой в потолок, играла веселая музыка. Глафира пьянела и думала: «Отчего нет? Разве я не рождена для всей этой роскоши? К черту Махнева. Он жалок. Он не разглядел, разглядят иные. Да, я буду богата. Разве это плохо?»
А после снова был ландо и дорога домой. Вольский чувственно и долго целовал ее в губы. Глаше нравились его поцелуи и его запах.
– Я хочу вкусить тебя до конца, когда стану твоим законным супругом, – сказал он, прощаясь.
Корзину с розами внесли в вестибюль салона. Сонная Мари вышла встречать Глашу. Она присела возле корзины и вытянула из нее конверт, полный кредитных билетов. Глафира посмотрела на нее вопросительно.
– Я отсчитаю и отдам тебе ровно половину, – пояснила она. – И треть тех денег, которые он давал ранее.
Глафира кивнула и пошла в свою комнату. В это позднее время часть девушек работали с клиентами. Чернокожую Софи в этот вечер никто не взял. Из окна своей комнаты она видела то, как роскошное ландо подкатило к парадному, и следом вынесли корзину цветов.
– Je déteste!
[30]
[Ненавижу! (франц.)]
– в темноте сверкнули выпуклые белки глаз.
* * *
Достаточно быстро и стремительно Рылова Глафира Сергеевна стала самой дорогой проституткой салона мадам Бонне. Ни одна ее ночь не проходила в праздности. Поклонники, а среди них было немало состоятельных и именитых мужей, буквально рвали ее на части. Доступ к ее телу осуществлялся через внушительную тайную запись, за очередность в которой, также приплачивали огромные деньги. И как это часто бывает, подобное положение вещей не могло не вызвать море женской зависти. Но более других Глафиру ненавидела шоколадная Софи. Глаша, помня предупреждения других девушек, старалась не водить с Софи никакой дружбы. Она почти не разговаривала с ней на вечерних дефиле. Но однажды произошло то, что вывело Глафиру и себя и окончательно привело к мысли о том, что рядом с ней, под крышей салона мадам Боне, теперь живет хищный и опасный враг.
* * *
В зале Бордо, во время ставшего уже привычным дефиле в полуобнаженном виде, Глафиру одетую в этот раз лишь в один корсет и чулки на подвязках, подвыпившие мужчины попросили сесть саму за рояль и исполнить какую-нибудь музыкальную пьесу. Обнаженная исполнительница, которую, как выяснила Глаша, звали Раисой Павловной, с радостью уступила Глаше свое место возле инструмента. Под дружные аплодисменты Глаша села на банкетку. Вид белоснежных, оттопыренных ягодиц, переходящих в тоненькую, затянутую корсетом талию, привел посетителей в неописуемый восторг. Глафира на минуту задумалась и… снова заиграла Бетховена, Лунную сонату. Стены этого зала привыкли слышать иные, более веселые аккорды. Но то, как сидела Глафира, ее божественные формы, и чарующая музыка Бетховена – заставили всех на время умолкнуть. Мужчины на время позабыли о своих спутницах. Шоколадную красотку Софи оставил юный кавалер. Все столпились вокруг рояля, на котором играла Глафира.
– Она божественна, – раздался шепот в толпе.
– Quelle perfection!
[31]
[Само совершенство! (франц.)]
– C’est incroyable!
[32]
[Невероятно! (франц.)]
Mon Dieu!
– Charmant!
Глафира слышала их возгласы, но ее внимание отвлекло другое. В полумраке, где трепет свечей пробивался струями сквозь дым благовоний, там, где бордовые портьеры таяли и растворялись во тьме – именно там сгустились, уплотнились тени. Из теней вышел тот, знакомый уже господин, о котором Глаша стала забывать. Тот господин, который являлся ей в бреду, тот господин, с которым она танцевала тогда, под эту же вечную мелодию. Сейчас, как и тогда, он был строг, элегантен и невероятно красив. И снова в его лице Глафира находила черты любимого.
Он оторвался от стены и прошел сквозь толпу слушателей. Но никто не видел его. Он двигался сквозь любые препятствия. Глаша смотрела на него со смесью восхищения и немого удивления. Он подошел к роялю и положил подле нее, на смоляную поверхность, одинокую кроваво-красную розу. Еще немного он постоял в толпе, сделал шаг назад и растворился, словно призрак. С пальцев Глафиры слетели последние аккорды. В зале повисла тишина. Глафира встала и беспомощно огляделась. И вмиг ее нагота, торчащие соски полных грудей, обнаженные руки и ноги – все это показалось ей таким пошлым и нелепым, что она прикрыла руками груди.
– Простите господа, я должна на минуту оставить вас, – пролепетала она.
Правая рука схватила розу, и Глафира бросилась к выходу. Из толпы, словно пантера, вышла шоколадная Софи, нагнулась и оборвала жемчужную нитку. Жемчужины запрыгали по лаку паркета. Глафира наступила на одну из них, оскользнулась и упала прямо посередине зала. А шипы красной розы воткнулись ей в оголенную грудь, недалеко от сердца.
Спустя полчаса, когда доктор обрабатывал ей раны на разбитых локтях и коленках, а также порез от шипов розы на груди, в комнату заглянула Ани.
– Я видела все. Это Софи, – прошептала она. – Это она рассыпала жемчуг, чтобы ты упала.
Доктор в ответ только вздохнул:
– Envie passe avarice.
[33]
[Зависть пуще жадности (французская поговорка)]
Мне жаль нашу шоколадку, но и она бывает невыносима.
Глафира пожала плечами.
– Il vaut mieux faire envie que pitié
[34]
[Лучше быть предметом зависти, чем сострадания (французская поговорка)]
.
– Я выброшу эту розу, она так расцарапала нашу нежную девочку, – предложил Николай Алексеевич.
– Нет! – вдруг излишне эмоционально крикнула Глаша. – Розу оставьте. Поставьте ее в воду, на окно. Там есть старая бутылка.
– О, откуда у тебя эта вещица? – удивился доктор. – Этой бутылке уже сотни лет.
– Поставьте розу в нее, – ответила Глаша.
Она еще долго и заворожено смотрела на красный огонек, горящий на фоне зимнего узора на окне.
* * *
Через два дня Мари, как обычно, пришла в комнату к Глафире.
– Сходи сегодня к портнихам. Князь Константин Федорович прислал мне с посыльным десять рулонов роскошнейших шелков. Признаюсь, даже мои поставщики не всегда могут найти подобную красоту. Есть там и жатка, и ткань с узором, и кружева. А цвета какие нежнейшие: фисташковый, бледно розовый, бедра нимфы, светло абрикосовый, белый с перламутром, чайной розы. Блеск! Там еще и меха, и перья. И говорит мне: «Доставьте сие Глафире Сергеевне. Пусть она выберет то, что ей по вкусу».
– Нет, ну ты представь, ma chérie, там столько дорогой ткани, что можно пошить наряды всем нашим девочкам!
– Ну, вот и шейте.