Глаша 2 [СИ

Князь Вольский, одетый в дорогую шубу на собольем меху, высокий и импозантный, распахивал перед ней двери экипажа. Глаша была блистательно хороша в песцовой шубке, новых туфельках и миленькой шляпке с вуалью.

– Смотри, не запнись, – злобно прошептала Софи. – Aujourd’hui en fleurs, demain en pleurs.

[29]

[Сегодня пир горой, а завтра пойдешь с сумой (французская поговорка).]

– и она скрылась за шторами собственной комнаты.

Были здесь и другие завистливые реплики, но, к счастью, Глаша не слышала их. Ей и вправду было приятно разглядывать себя в зеркале, когда портнихи надели на нее черное элегантнее платье из бархата. Чертовски скромное и чертовски дорогое. Белый жемчуг красиво обхватывал нежную шею, в полное запястье припудренных ручек врезался плотный браслет из точно такого же жемчуга. Мочки маленьких ушей венчались жемчужными горошинами. Но красивее всего выглядело огромное декольте, открывающее роскошную белую грудь Глафиры. Князь смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

Когда за ними захлопнулись двери ландо, Вольский прикоснулся к ее руке и, не снимая перчатки, поцеловал Глашу в маленькую ладошку.

– Глафира Сергеевна, вы просто обворожительны. Я влюблен в вас, как юный Ве́ртер. И также, поверьте, страдаю.

– Позвольте, не поверить вам, сударь, – отвечала Глафира. – Вы не в тех летах, чтобы предаваться столь глупому чувству.

– Вы называете любовь – глупым чувством? А как же Александр Сергеевич с его: «Любви все возрасты покорны»?

Полные губы Глафиры тронула усмешка:

– Но в возраст поздний и бесплодный,

На повороте наших лет,

Печален страсти мёртвый след:

Так бури осени холодной

В болото обращают луг

И обнажают лес вокруг.

Глаша процитировала Пушкина и чуть надменно посмотрела на красавца князя.

– А вы, оказывается, жестоки… Как, впрочем, все красавицы.

– Князь, сравнивать вас с Вертером я, увы, не могу. Надеюсь, у вас вполне хватит рассудка, чтобы не покончить счеты с жизнью, как сделал несчастный юноша.

– О да, в этом вы правы, – он усмехнулся в густые усы и снова поцеловал Глаше руку. – Итак, Глафира Сергеевна, я весь в вашем распоряжении. Куда мы едем? У меня есть знакомые купцы, торговцы дамскими мехами, шубами. Есть и знакомые ювелиры. Не угодно ли прокатиться в ювелирный магазин господина Засекина? Там есть отличные, чистокровные бриллианты. Или салон одежды. Лучший Парижский шик?! Решайтесь, куда вперед?

– Никуда, сударь, – холодно отвечала Глаша. – Вы полагаете, что раз волей судьбы я оказалась в доме Мари, то меня можно купить и вне стен ее салона?

– Простите, но я не хотел вас обидеть, – князь не на шутку разволновался. – Я смею лишь питать слабые надежды, что когда-нибудь вы станете моей законной супругой, – он сильно покраснел.

– Князь, это чудовищно пошло говорить о том, чего в принципе не может быть, – Глафира отстранилась от Константина Федоровича. – Чудовищно и пошло. Побойтесь бога.

– Не стоит вам читать мне нотаций! – резко ответил он. – Вы не знаете и мизерной части правды о моей жизни в супружестве, не знаете, чем был для меня этот брак, и как меня к нему принудили совсем юным. Я никогда не жил ради себя. Да, я позволял себе короткие адюльтеры. Но почему я должен схоронить себя ныне, когда душа моя молода, как никогда, и тело не подводит? Я не виноват в том, что встретил вас чуть раньше, чем стану вдовцом. Я буду откровенен с вами: моя супруга при смерти.

– И все равно, это – безбожно мерзко. Я молилась за ее здоровье в храме. Браки свершаются на небесах, сударь. Вам полезно было бы проводить больше времени рядом с супругой.

– Ах, оставьте вы эти церковные проповеди. Не пытайтесь казаться монашкой. На небесах, говорите? Отнюдь, к браку этому меня привело не чувство любви, а расчет моего отца и его компаньона, коим являлся отец моей супруги, – князь с отвращением посмотрел в окно. – Вы мните меня чудовищем? Но, за что? Вы ведь совсем меня не знаете! Вы полагаете, что я не молюсь за ее здоровье? Я сутками простаиваю возле икон, но всемогущий бессилен в ее недуге. А много лет до этого я мучился от ее сумасшествия, длящегося так долго и так невыносимо. Двадцать пять долгих лет! Все седые волосы я получил лишь от этой женщины. Княгиня… Ах, я не стану говорить о ней. У нас нет даже детей. Я глубоко несчастный человек, а вы…

Ландо медленно катилось по улицам города, за окном сгущались сумерки. Глафира внезапно вспомнила о том, что ее собственный брак свершился не по воле «небес». Хотя, кто знает? Вспомнила, и ей стало чуточку совестно.

– Позвольте, я выйду? – пробормотала она в смятении.

– Нет, не позволю. Я умоляю вас, хотя бы отобедать со мной.

Глафира молча кивнула. Они свернули на Вознесенский проспект. Лошади спешились. Князь повел ее в один из недавно открытых ресторанов, с широким стеклянным входом, кадками пальм и вышколенными швейцарами в золотистых ливреях. Прямо по снегу был расстелен красный ковер, ведущий во чрево дорогого заведения. Изнутри летела музыка в исполнении целого оркестра. Это был вальс Штрауса. Сонмище холодного огня от газовых ламп играло на многочисленных зеркалах и белоснежном именном фарфоре с золотыми вензелями. Крахмальные салфетки, продернутые в серебряные кольца, были разложены в виде диковинных птиц, бархатные красные кресла пахли английским табаком и французскими духами. Это был очень дорогой ресторан. Во множестве зеркал Глафира видела собственное отражение. Она плыла по фешенебельному залу, и десятки мужских глаз облизывали ее пышную грудь в декольте, полные плечи красивых рук и крутой изгиб широких бедер. Она нравилась сама себе и чувствовала себя королевой. Вольский вел ее под руку и с гордостью поглядывал по сторонам. Они заняли довольно удобный столик, чуть в стороне от центра зала. К ним немедленно подлетел худенький официант с напомаженными черными волосами. Глафире казалось, что в его прическе, гладкой, как лак фортепьяно, отражается белый фарфор. Князь что-то шепнул ему на ухо, и тут же к их столику поднесли огромную корзину, полную белых роз.

Глаша не сдержала своего восхищения и впервые за вечер широко улыбнулась. Князь был на седьмом небе от счастья. А потом были устрицы, икра во льду, свежий осетр, ананасы, клубника в сливках и другие сложные деликатесы в серебряных судках, похожих скорее на маленькие солонки.