Глаша 2 [СИ

Они спустились со второго этажа. И открыли входную дверь. Оба зажмурились от яркого снопа луны. Луна и вправду казалась необыкновенно огромной и влажной. Она не висела в небе, а почти лежала на глади пруда, в самом конце серебряной дорожки.

– Господи, как красиво! – воскликнула она.

И вдруг ей показалось, что вода вовсе не вода, а нечто другое. Водная гладь превратилась в цветочное поле. Это были синие и лиловые цветы. Глафира узнала их.

– Володенька, это же не пруд, это лаванда! Лавандовое поле.

– Я знаю, милая.

Он наклонился и снова поцеловал ее в губы.

– Ты подожди меня здесь. Немного подожди, – вдруг попросил он и посмотрел на нее печальным взором.

– Ты куда? Володя?

Он ступил на цветочное поле и пошел по направлению к белому диску луны.

– Володя, ты куда. Возьми меня с собой.

Он обернулся, порыв ветра взъерошил его русые кудри, печальная улыбка коснулась губ. Он покачал головой.

– Тебе нельзя со мной. Еще рано.

– Не оставляй меня одну! – снова крикнула она.

Мотнув головой еще раз, он стал слишком быстро удаляться по лиловому полотну. И вот лишь маленьким белым пятном мелькнула его светлая рубашка. А в небе все так же холодным диском висела прекрасная и величавая луна.

* * *

Глафира метнулась по подушке и открыла глаза. За окном темнело раннее морозное петербургское утро. Она почувствовала влагу на щеке. Вся подушка была залита ее слезами. Глаша встала с кровати и подошла к зеркалу. Из зеркала на нее смотрела хмурая и вмиг постаревшая женщина. Ей так казалось… Она вернулась на постель и села, уронив руки.

– Как мне жить без тебя, Володя? – спросила она у тишины. – С кем ты сейчас? По каким дорогам ходят твои ноги? Отчего я тебе не люба?

Сколько длилось это утро, она не помнила. Она снова дремала и снова смотрела в окно, припоминая детали недавнего сна.

«Лаванда, целое море лаванды. К чему сниться лаванда? – рассеянно думала Глафира. – Почему на пруду, в Махневе, выросла лаванда? И он… Он ушел от меня. Всегда он уходит. Всегда он бросает меня, – губы кривились от плача».

Ей казалось, что в комнате стоял запах его одеколона. А может, это были запахи тех мужчин, кто появлялся у нее за эти несколько дней?

Она снова забывалась сном.

Разбудила ее Татьяна.

– И сколько можно валяться? Уже девять часов. Ты разве не знаешь, что Мари нас отпустила сегодня погулять?

– Знаю. Помню, – отвечала Глафира.

– Ты что такая хмурая? И глаза опухли. Пила что ли на ночь? Или ела?

– Кажется…

– Кажется…, – передразнила ее Татьяна. – Тебе надо следить теперь за собой. Ты тут у нас в красавицах ходишь. Талия, цвет лица. Короче, моцион-фасон держать надо, – Таня рассмеялась. – Деньжат подзаработаем чуток и деру отсюда дадим. Хорошо?

– Может быть, – равнодушно отвечала Глаша.

– Ну, что с тобой? Приснилось чего?

– Может и приснилось.

– Может, снова тебя к бабке сводить?

– Не надо. Не верю я им.

– А и вправду, лучше в церкву заедем. А сейчас поехали на Невский. Ехать далеко, поторопись. Мари велела там купить тебе чего-то. Список дала. И портнихи просили меня кружево малиновое сыскать. Я же и им помогаю. Ты же знаешь, шить я люблю. Видала твои обновки, на манекенах висят. Ох, красивые платья!

– Надоели мне все эти тряпки.

– Давно ли? Ты носом-то не крути. Таким платьям любая пава светская позавидует. И кстати, вот, надевай.

Таня протянула Глафире темный парик, скорее напоминавший растрепанное мочало. Себе она взяла парик чуть светлее и с трудом упрятала под него огненные пряди. Когда подруги надели парики и посмотрелись в зеркало, то обе покатились со смеху: из седого овала на них смотрели две незнакомые девицы, простоватого и очень серьезного вида.

– Да, нас таких бы и мама родная не узнала. Если еще брови насурьмить, то чисто – две ведьмы.

– Мы и без париков – ведьмы, – рассмеялась Глаша, сверкнув белозубой улыбкой.

Они быстро позавтракали и поехали на извозчике на Невский. Ехали долго. А после около часу подруги ходили по магазинам, покупая обновки и сладости. После полудня на солнечной стороне Невского начинали фланировать представители золотой молодежи, молодящиеся старички, скучающие дамы, не избегающие знакомств. Военных на Невском было мало: гвардейские офицеры пешком по улице не ходили, тем более не гуляли, чтобы не смешиваться с толпой. В это время дамам в одиночестве было ходить уже опасно. Многие господа воспринимали свободно гуляющих женщин за категорию тех, кто предлагает себя купить.

– Дамы, – обратился к ним какой-то полный господин в бобровой шубе. – Не угодно ли отобедать со мной? – он пристально рассматривал Глафиру через золотые pince-nez.

– Сыты мы, – отчеканила Татьяна. – Идите, господин хороший, по своим делам, а мы по своим. Вы нас не за тех приняли.

Господин хороший пожал широкими плечами и хотел было снова открыть рот, но Татьяна утянула Глашу подальше, вглубь толпы.

– Много вас таких охочих, – ворчала она себе под нос. – Поехали-ка лучше в храм божий. Самый большой в этом городе. Гора Афонская, а не храм.

А после Татьяна потащила Глафиру на извозчике к вновь отстроенному по проекту Монферрана, Исаакиевскому собору, по пути рассказывая о том, какая там теперь красота неземная – и гранит, и колонны, и витражи, и купол золоченый. А внутри белый мрамор, и зеленый, и желтый, и яшма, и порфира, и «лики на стенах нарисованы почище, чем в самом Иерусалиме».

– Семь пудов золота червонного в купола закатали, – округлив глаза, вещала Татьяна, – не считая серебра. Говорят, что в прошлом годе его осветил митрополит Григорий в присутствии самого ампиратора и его семьи. И народу на площади тьма тьмущая была.

Но храм для посетителей был закрыт, и подругам пришлось гнать извозчика, назад, на Невский, в Казанский собор. Татьяна долго и истово крестилась возле иконы Казанской Божьей матери.

– Ох, все-то у нас не по-людски. Вот что значит, давно в церкви не были. Сюда надо к заутрене приезжать, – смущенно шептала Татьяна.