Страница 54 из 105
– Глафира Сергеевна, я хочу просить вас об одном, очень важном для меня одолжении. Я неприлично богат, но я пока не свободен. Пока…
– Сударь, вы собираетесь просить в церкви развода?
– Нет, – он помрачнел. – Я грешен, Глашенька. И о многом не готов сейчас вам сказать напрямую. Я лишь прошу, умоляю вас, пожить здесь, в доме Мари, не на правах пансионерки, а на правах обычной жилички. Я готов заплатить тысячи, десятки тысяч рублей, чтобы вы пожили пока какое-то время вне услуг салона мадам Бонне. Я заплачу ей, чтобы она оставила вас в покое. Мне нужно время.
– Константин Федорович, я не знаю, что вы замышляете, но все ваши реверансы как-то дурно попахивают.
– Что дурного в том, что я вас полюбил? Скоро, очень скоро я заберу вас отсюда. Умоляю вас, дождитесь меня.
Князь встал, снова поцеловал Глашу и резко вышел из комнаты.
Через полчаса, в течение которых Глаша попивала лимонный эль и закусывала пирожными, к ней в комнату прилетела Мари. За окном уже стояла глубокая ночь.
– Скажи, ma puce, что это было?
Глафира пожала плечами.
– Он переспал с тобой?
– Нет.
– Ты представляешь, он разыскал меня в моем кабинете. Кстати, я уже хотела идти спать. И вот, представь, он весь дрожит и просит срочной аудиенции. Я отвечаю ему: «Князь, не угодно ли поговорить завтра?» А я сама уже в неглиже, умытая, стою в рубашке и чепце. Всех девочек разобрали по номерам. В залах еще кто-то танцует, но я-то привыкла ложиться рано. А он так решительно: «Нет, разговор у меня срочный!».
Ну вот, думаю, опять очередной карамболь. Вечно с этими мужчинами морока. Особенно с теми, кто в летах. Заходит, садится. Достал из кармана банковский билет и выписывает мне чек, знаешь, на какую сумму? На десять тысяч. Протягивает, руки трясутся. Я думаю про себя: и что же это наша Альфа там с ним сотворила, что таков эффект произошел? Он сует мне чек и умоляет, чтобы я тебя больше по залам в голом виде не водила и вообще никому не показывала. И как тебе? Что делать-то?
Глафира снова пожала плечами и откусила кусочек эклера.
– Ну, что ты молчишь? Ты хочешь за него замуж?
– Он женат.
– Он понравился тебе?
– Я не знаю, мне все равно.
– Ну, что ты, словно кукла бесчувственная?!
– Я, правда, не знаю, что ему надо.
– Что? Он же ясно сказал.
– Мне ничего не ясно. И своих согласий я ему не давала. Я лучше схожу в церковь и поставлю свечку за здравие его супруги.
– Oh, блаженная. Mais qu’est-ce que c’est que ca!
[25]
[Да что же это такое? (франц.)]
Тебе в монашки надо было идти, а не в бордель.
– А я хотела…
– Что ты хотела?
– В монашки.
– И что не пошла?
– Таня отговорила.
– Я смотрю, эта рыжая дылда – единственный авторитет для тебя.
– Она меня честно жалеет, – пояснила Глаша.
– Угу, и спит с тобой, – съязвила Мари.
– Пусть спит, раз ей хочется. Все спать со мной хотят.
– Мне совсем не нравится твоя меланхолия. Сходи завтра, погуляй со своей Татьяной. А послезавтра, ровно в три, придешь в кабинет к Николаю Алексеевичу, нашему доктору А чек этот я пока спрячу в сейфе. Мало ли, что в голову князю взбрело. Пусть пока полежит. Ты, если что, скажешь, что, верность ему соблюдала. И жила от всех отдельно. Хорошо?
– Хорошо, – равнодушно отозвалась Глафира.
– А вообще такое поведение и от него – такая странность. Если честно, он переёб всех моих девочек. Причем, делал это всегда так, со вкусом, затейливо. Как молодой жеребец. Я отчего и удивлена таким поворотом. Что на него нашло?
Глафира снова пожала плечами, а Мари запрятала чек в ворот корсета, ближе к бюсту.
– Такие деньжищи, oh mon Dieu! Ладно, иди спи. Завтра скажи своей рыжей, что я даю ей и тебе выходной. Сходите за покупками. Погуляйте. Если надо, возьмите с собой Савелия Ивановича, швейцара нашего. Больше свежего воздуха, а то ты вся бледная от газа уже.
– А если нас узнает кто из жандармов?
– Кому вы нужны? Я же уже говорила, описание в полиции на вас составлены бестолково. По таким данным можно арестовать любую. Если так боитесь, то наденьте темные парики.
* * *
Глаша сладко уснула, укрывшись теплым одеялом. Мари, уходя из ее комнаты, погасила свечи и немного приоткрыла форточку. Как только за Мари захлопнулась дверь, Глашу закружил водоворот глубокого сна. Она стала стремительно падать в невидимое мягкое облако. Она летела ровно до тех пор, пока не очутилась на кровати. Глаша оглянулась по сторонам и вздрогнула. Сердце зашлось от внезапного счастья. Она узнала эти стены, эту обстановку, картины, запах. Это была комната в банной горнице ее возлюбленного Владимира, в поместье Махнево. Где-то вдалеке уютно пел сверчок, за распахнутым окном по-ночному шелестели ветлы и сосны. Вдали, в роще, заливался соловей. Полная луна освещала горницу. Ветерок колыхал легкую занавеску. Спать не хотелось. Нежность стояла возле самого горла.
Рядом увесисто примялась кровать, пахнуло родным и таким любимым ароматом. Так пах только ее возлюбленный.
– Подвинься, Глашенька. Я выходил покурить. Ты бы видела, какое там небо! Луна, как блюдо, а от нее серебряная дорожка через весь пруд катится. Так и хочется, взять и побежать по ней. А соловей, какой мерзавец, поет так, что слезы наворачиваются. Ты спи, счастье мое. И пусть тебе приснятся самые светлые сны.
Она прижалась к его широкой горячей груди.
– Володенька, я совсем не хочу спать. Я проснулась, а тебя нет.
– Глупая, я курить выходил.
– Я только на минуту представила, что ты бросил меня, ушел насовсем, и чуть не заплакала.
– Девочка моя, нежная. Давай я лучше покачаю тебя, и ты уснешь.
– Неа, не хочу, – она капризно надула губы. – Я хочу гулять. Туда, на пруд. Я хочу бегать по серебряной дорожке.
– А не испугаешься? Там ночь, там ветлы со скрюченными корнями, похожие на змей, там ёжики топочут в траве, там зайцы плачут во сне и, наконец, где-то там, далеко, в ельнике, за садом, бродит серый волк? – страшным голосом пугал он и дурашливо кусался.
Она хохотала и отбивалась от его сильных рук. Он взял ее лицо в свои ладони и поцеловал долгим, нежным поцелуем.
– Ну, пойдем. Пойдем тогда.
Она накинула на босые ноги шерстяные онучи, тонкая рубашка облегала высокую грудь и бедра.
– Какая ты у меня красавица, – тихо сказал он.