Страница 53 из 105
– Смотрите господа, какая стать, порода и красота, – давала комментарии коварная Мари. – Глашенька, повернись к господам спиною и наклонись.
Глаша исполняла требование хозяйки под одобрительные возгласы толпы.
– Не стесняйся, милая. Ниже! Ниже…
В какие-то моменты Глафире казалось, что весь этот позор происходит вовсе не с ней, что именно сейчас ее душа парит отдельно, чуть выше похотливого и отзывчивого на ласки тела. Что именно сейчас она и стала той фантошью, которую из нее хотел сделать Владимир Махнев. Она будто спорила с ним, назло самой себе: «Ты хотел опустить меня еще ниже? Ты хотел моего полного растления и позора. Получай! Я стала падшей женщиной. Дорога вниз всегда более легка. Браво Владимир, брава Глафира Сергеевна, браво Господа! Получите свое удовольствие. Вы щедро платите за него! Теперь я слишком дорого стою».
А господа все продолжали хлопать и восхищаться статями новой красавицы. Когда закончилась вся отвратительная, бесцеремонная и жутко возбуждающая демонстрация прелестей Глафиры, с различными наклонами, приседаниями, академическими позами и раздвиганием ног на банкетке, Мари увела Глафиру в сторону.
– Ты, ведьма, моя дорогая. Альфа-самка. У всех стоит, даже у трех старичков, местных импотентов-вуайеристов, – хохотнула Мари. – Даже я тебя хочу безумно. Завтра я чуточку потискаю тебя в кабинете нашего доктора. Ты не против?
– Нет, – вызывающе усмехнулась Глаша. – Я рождена для этого, – она вскинула голову, – Вы сами мне об этом говорили много раз, Владимир Иванович тоже говорил…
– Ну, ты сильно-то не задавайся. Я очень добра к своим девочкам, но иногда бываю и жестокой. Редко, но бываю… Я понимаю, тебе здесь все ново, все непривычно. Первые шаги в борделе не всегда легки. По себе знаю. Но когда пройдена черта, то все эти любопытные взгляды становятся безразличны. И собственное грехопадение начинаешь воспринимать не более, чем просто работой. Сегодня к тебе по списку назначен князь Вольский. Он очень богат и, кстати, совсем недавно я узнала, что его пожилая супруга безнадежно больна. Скоро наш князь станет богатым вдовцом. Подумай, какая выгодная партия.
– Прошу вас, не надо, Мари. Мне это неприятно. Пусть я падшая женщина, но я не умею быть алчной дрянью, ожидающей смерти некоей, даже не знакомой мне особы. Зачем? Я готова работать у вас и получать приличные деньги. Но я не готова причинять людям горе. Я итак слишком грешна.
– Eh, да ты у нас моралистка и филантропка. Oh, mon Dieu, какие высокопарные речи! А, впрочем, чему я удивляюсь? Именно эта черта и привлекает к тебе мужчин. В тебе соблюдены равные пропорции греха и святости. Адская смесь! Именно этот коктейль сносит голову даже видавшим виды мужланам и развратникам. Тебя хочется высечь и приласкать одновременно. В тебе дорогого стоит все – и улыбка и слезы. И все чистой монетой. Браво! Я искренне восхищена тобой. Только одно но – да, кто же тебя неволит? Я и сама не коварная химера, пожирающая девичьи сердца. Ничто человеческое и мне не чуждо. А все, что я тебе сообщаю, я сообщаю лишь для сведения. Не более. Ты и только ты решаешь, в какую сторону тебе идти.
– Простите меня, Мари. Это все нервы.
– Прощаю, – Мари поцеловала Глашу в лоб. – Иди в свою комнату. Скоро туда пожалует князь.
– Сколько ему лет?
– Лет сорок пять. Но он еще о-го-го!
* * *
Глафира вернулась в комнату и накинула на плечи шелковый халат. Через несколько минут в дверь постучали.
– Можно? – раздался приятный мужской баритон.
В комнату вошел мужчина плотного телосложения, с сединой в усах и пышной шевелюре, уложенной искусным цирюльником. Как и сказала Мари, князь выглядел лет на сорок пять. И даже немного моложе. Тонкий, немного хищный профиль и волевой подбородок выдавали в нем решительную натуру. Серые глаза смотрели внимательно, но казались чуточку печальными. От него приятно пахло дорогим английским табаком. Под безупречным фраком переливался муаровый жилет с толстой золотой цепочкой от брегета. Шелковый фуляр плотно стягивал воротник белоснежной сорочки.
– Вы позволите? – князь присел на кресло. – Меня зовут Константином Федоровичем. Но вы можете называть меня просто Константином.
– Как вам угодно, сударь, – кивнула Глафира.
Он ослабил плотный воротник, развязав концы фуляра.
– У вас здесь жарко, Глафира Сергеевна.
– Здесь хорошо топят. Может, открыть форточку?
– Да, пожалуй, – он улыбнулся чистой улыбкой.
Глаша тоже присела на край кровати.
– Что вы желаете, Константин? Мне сразу раздеться?
– Я видел вас вчера в синем зале, а сегодня в зале бордо. Спасибо, это было незабываемо. Вы обворожительны. Я никогда не встречал женщины, прекраснее, чем вы. Если вам неуютно сидеть в том же виде, я не смею настаивать. Оставайтесь и в этом прекрасном пеньюаре.
– Константин Федорович, мне уютно быть даже обнаженной.
– Перестаньте, Глафира Сергеевна, ведь вы не такая.
– А какая же я, сударь?
– Вы другая. Я прочел это в ваших глазах. Les yeux sont le miroir de l’âme.
[24]
[Глаза – зеркало души (франц.)]
– Глаза умеют лгать.
– Только не ваши… Нет, здесь решительно душно. Вы позволите, я закажу лимонного эля со льдом и немного вина? Или вы предпочитаете шампанское?
– Сударь, я буду пить все то, что вы закажете.
Князь кликнул горничную и велел ей принести в номер лимонного эля и шампанского. Заказал он и корзиночек с клубникой и ореховые эклеры со взбитыми сливками.
Через несколько минут горничная Жули вкатила в комнату Глаши столик с серебряным ведерком, в котором была бутылка Dom Perignon, кувшин со свежим лимонным элем и огромное блюдо с пирожными.
– Угощайтесь, Глафира Сергеевна, – он сам распечатал бутылку и аккуратно налил пенное шампанское в два хрустальных бокала. – Я хочу выпить за вас. Вы потрясающая женщина, я влюбился в вас с первого взгляда, когда вчера Мари представила вас публике. И это правда. И этот факт скорее губителен для меня, ибо я не молод, а вы…
– А я проститутка, – подсказала ему Глафира и отпила глоток.
– А вы молоды, – поправил он ее, – непозволительно молоды для меня.
– Сударь, уже скоро полночь, я готова приступить к своим прямым обязанностям.
Глафира решительно встала и распахнула халат.
– Стойте, не надо, – Вольский подошел к ней, обнял и нежно поцеловал ее в губы.
Глаше не был неприятен его поцелуй. Она с удивлением посмотрела на князя. А он, склонившись к ее рукам, принялся целовать ее ладони.