Страница 51 из 105
– Ну что, ты уже готова? Снимай халатик и надевай вот это, – Мари подала Глафире тоненькую атласную юбочку с пышным подъюбником, похожую на пачку балерины. Юбка эта смотрелась как нижнее белье, но благодаря крахмальному низу, расходилась пышным цветком по сторонам. Полотно юбки было усеяно узорами из бисера. Блестящими смотрелись и остроносые туфельки на каблучке.
– И это все?
– Да, моя дорогая. У тебя сегодня ответственный день. Вчера ты была представлена в нашем обществе в вечернем платье, а сегодня произойдет знакомство с тобой поближе. У меня раскуплены все билеты в зал бордо. Ради тебя одной. А стоят они намного дороже тех мест, что продаются в синем зале.
– А верх? А панталоны?
– Никакого верха, и никаких панталон. Вместо верха тебе распустили локоны по плечам, которые славно скрывают твои прелестные грудки, – Мари подошла к Глафире и ущипнула ее за сосок. – Хотя, такие шары трудно чем-то прикрыть, – она усмехнулась, – хорошо то, что при таком внушительном размере они у тебя каменные, как у двенадцатилетней девочки, и так же стоят. Это большая редкость. Постарайся не беременеть, пока работаешь у меня. Беременность портит грудь и живот. И попочка у тебя что надо. Такой роскошный афедрон. По нему пускают слюни все наши завсегдатаи. Я продам твой анус за очень большие деньги. Очень. Но ты не бойся, доктор подготовит тебя к этому акту. Махнев же брал тебя там? Я точно помню…
– Он так и не пишет?
– Нет, увы. Надевай живо юбочку.
Глафира облачилась в юбку и туфли и вышла на досмотр к Мари.
– О, как ты прелестна! Боюсь, что тебя у меня украдут, – рассмеялась Мари.
Глафира подошла к зеркалу и задохнулась от стыда – Короткая пышная юбочка едва доходила ей до колен. Ниже шли стройные икры с тонкими щиколотками. При наклоне открывались умеренно полные и упругие бедра, переходящие в матовые ягодицы. Верх же был полностью обнажен. Руки, белоснежные плечи и овалы алебастровых голых грудей с алыми сосками – все это великолепие немилосердно лезло в глаза. От того, что на ней не было иного белья и панталон, Глафира почувствовала знакомое покалывание в клиторе. Казалось, что он распух, а между ног стало скользко.
– Попа, что орех. Хорошо торчит без корсета и тюрнюра. Знаешь ли ты, душка, что древние римляне и греки обожествляли красивые задницы? Чего только стоит образ прекрасной Венеры Каллипиги, что означало Венера Прекраснозадая. Настоящим певцом обширных ягодиц был Питер Пауль Рубенс, изображавший эту часть женского тела не только с тщанием и любовью, но и таким натурализмом, что лично у меня захватывает дух.
Глаша удивленно смотрела на Мари, а та, затянувшись дымом от пахитоски, продолжала.
– Да, моя крошка, мадам Бонне будет тебя охотно просвещать в этих пикантных темах, на которые наше ханжеское общество накладывает табу. Думаю, что наш общий знакомый уже вел когда-нибудь разговоры на темы либертинажа. Я угадала?
Глаша задумалась и пожала плечами.
– В начале века в Англию привезли, словно экспонат, чернокожую женщину, которую звали Саарти Баартман
[23]
[Саарти Баартман (около 1790–1815) – женщина из африканского народа готтентотов, привезённая в Европу из Южной африки в начале XIX века и выставлявшаяся в паноптикумах на показ публике как диковинка из-за её больших выпирающих ягодиц и ярко выраженных половых органов. С этих показов берёт своё начало практика создания человеческих зоопарков. (Примеч. автора)]
. И просвещенные европейцы с моноклями ходили в паноптикум и пялились на чрезмерно развитые ягодицы и половые органы этой женщины. Очевидцы
говорили тогда, что у всех мужчин во время показа случалась стойкая эрекция. Каково? И это у английских чопорных снобов!
– Это отвратительно…
– Ты полагаешь? Но это, моя дорогая, природа. А она мудрее нас. Сначала на Готтентотскую Венеру смотрели как на некую шутку природы, а потом страсти поутихли, но не забылась ее задница. Женщина стала проституткой. И с ней мечтала переспать половина Лондона. Правда, она плохо кончила. Сифилис, увы. И, наконец, я не могу не упомянуть моего соотечественника, французского аристократа, политика, писателя и философа, Донасье́на Альфо́нса Франсуа́ де Са́да, который уделял достаточно много внимания заднице и методам воздействия на неё. В каждом описании женщины, он в первую очередь указует не на грудь ее, а на задницу. Так-то! А твой любимый лорд Байрон? Разве не он называл заднюю часть женского тела «странной и прекрасной»?
Глаша слушала Мари, затаив дыхание.
– Пройдись по комнате и нагнись.
Глафира исполнила приказ.
– Ниже… Так! Великолепно. Там тебя попросят о том же. Ты уже течешь… И чем шире ты будешь расставлять ляжки и ниже наклоняться, тем быстрее озолотишься, моя девочка. А замуж ты всегда успеешь. Мы подберем тебе со временем самого богатого и самого старого князя или барона.
– Почему старого? – удивилась Глафира.
– О, неиспорченное жизнью создание. Тебя все тянет на любовь с прекрасным мужчиной? Глупышка. Старик быстро умрет, а ты останешься богатой вдовушкой. И тогда все кобели мира будут у твоих прекрасных ножек.
– Но я вообще-то замужем.
– О, это детали. Тот фарс, что разыграл с тобой Владимир, была жестокая шутка с его стороны или со стороны его желчной матушки. Однако твоя канцелярская крыска даст тебе развод молниеносно, стоит лишь хорошенько ему приплатить. Как многое решают в наше время деньги. Береги себя, девочка! Ты – настоящее сокровище. Природа мать щедро одарила тебя такими достоинствами, коих совсем нет у сотни иных женщин. Я люблю тебя, милая. Ступай в зал бордо и сведи всех с ума. Кстати, когда ты идешь, то груди твои великолепно подпрыгивают.
* * *
Глафира вошла в бордовый зал тогда, когда там было уже довольно публики. Хорошенькие полуобнаженные женщины сидели на мягких диванах и креслах, мужчины стояли рядом и вели с ними, казалось, обычные светские беседы. И никого не смущало то обстоятельство, что все мужчины были одеты во фраки, а женщины почти полностью обнажены. Лилось шампанское и вино. Глафира прошла мимо толпы и тихонечко присела на край бархатного дивана. На нем уже восседала одна миловидная брюнетка с ослепительно белой кожей и маленькими острыми грудками. Длинные волосы брюнетки были так же, как и у Глафиры, завиты в локоны, а на голове красовалась алмазная диадемка.