Страница 34 из 105
Вечером, от избытка любовных чувств, Маня напоила Глафиру травяным чаем с кусками колотого сахара и поделилась с ней щедрой краюхой хлеба, копченой олениной и вяленой корюшкой. Маня ухаживала за Глашей, как ухаживает жених за своей будущей женой. Ходить «незамужней» в камере воровок и убийц Глаше оставалось лишь три дня.
* * *
Судебный следователь Иван Иванович Студнев, будучи нечистым на руку любителем взяток, слыл, однако, далеко неглупым чиновником. Он сразу понял, что в деле о краже драгоценностей не все чисто. Мотив супруги Горелова, упечь хорошенькую горничную на каторгу, был ему очень понятен. А вот каким был мотив самого Александра Петровича? Избавиться от любовницы? Но, для чего? Может, она в положении или просто надоела ему? Но обойтись со своей, хоть и бывшей любовницей, подобным, подлым образом – было бы очень уж… Хотя, за свою двадцатилетнюю практику Иван Иванович встречал и не такие случаи.
Он догадывался, что в этой краже замешан кто-то иной, и думал о том, что надо бы опросить всех остальных работников, служащих у господина Горелова. И даже намеревался ехать к Гореловым с визитом, если бы его секретарь не доложил о том, что сам господин Горелов прибыл к нему с разговором.
– А, проси, проси.
– Здравствуйте, Александр Петрович! Рад видеть вас. Как поживайте дражайшая графиня?
– Спасибо, вашими молитвами, – ответил Горелов, не скрывая озабоченного выражения лица.
За эти дни он заметно изменился – некогда холеное лицо его осунулось, под глазами нависли мешки, он давно не был у цирюльника, и от него пахло коньячным перегаром.
– Иван Иванович, я могу надеяться на то, что наш разговор останется конфиденциальным?
– Да, разумеется.
Горелов нервно кивнул и в напряжении присел на предложенный стул. Сначала он с минуту молчал, поигрывая желваками на скулах, потом откашлялся и начал:
– По-правде говоря, я совсем не знаю, кто украл у моей супруги драгоценности. Я буду с вами откровенен, Иван Иванович. Я уверен наверняка, что Глафира Сергеевна сию кражу не совершала. Я готов за нее поручиться. Более того, я готов вам, Иван Иванович, заплатить ту сумму, которую вы назовете, дабы вы передали мне эту женщину на поруки.
– Простите, Александр Петрович, но, похоже, вы совсем не представляете всю процедуру следственных действий и уголовного расследования. Есть заявление от вас и супруги, и я не имею права, не отреагировать на него.
– А если я откажусь от своих притязаний, напишу отказ?
– Хорошо, вы напишете, а Татьяна Тарасовна как?
– Вот же. С ней не все так просто. Но я как-нибудь улажу и этот вопрос. Мне главное увезти Глафиру в деревню и спрятать ее там. Вы должны мне помочь. Я дам вам приличные деньги.
– Во-первых, Александр Петрович, при всем уважении к вам, вы нарушаете закон, предлагая мне, государственному лицу, взятку.
Горелов покраснел:
– Простите, я же сразу сказал, что этот разговор останется между нами. Дело чести. Я откровенен с вами, и вы, как человек благородный, мужчина, должны меня понимать: я безумно люблю эту женщину, но между нами стоит моя супруга.
– Заметьте, законная супруга! – Студнев отодвинул стул, встал из-за стола и нервно заходил по кабинету. – И потом вы забываете о том, что факт кражи остается без изменений. Ну, хорошо, я договорюсь с вами, а разве вы можете дать мне гарантии, что ваша супруга не уличит меня позднее в должностном преступлении? Насколько я знаю, у нее полно связей в высшем свете. Вы даете отчет в том, насколько это будет для меня большим риском? Я рискую карьерой и своим честным именем.
– Назовите, пожалуйста, сумму, ради которой вы готовы были бы рискнуть, – настаивал обескураженный Александр Петрович. – Может, вы поспособствуете ее тайному побегу? И тогда Татьяна Тарасовна ничего не узнает. У нее не будет оснований, обвинять хоть в чем-то вас.
– Хорошо, сударь. Я подумаю до завтрашнего вечера и дам вам знать. В противном случае, я все-таки готов провести в вашем доме дознание и опросить всех свидетелей. Может, вы сами кого-то подозреваете?
– Я грешен, Иван Иванович. Но более всего мне бы хотелось, чтобы в этой краже была повинна сама Татьяна Тарасовна.
– Ах, шельмец! – следователь рассмеялся. – Ну, хорошо. Я обещаю, подумать. До свидания, Александр Петрович.
* * *
До «свадьбы» Глафиры с коблой Манькой оставалось два дня. Манька охаживала свою невесту, неуклюже ласкалась и одаривала ее местными дешевыми побрякушками – чьим-то снятым или краденым перстнем из серебра, на внутренней стороне которого шла сакраментальная надпись: «люби меня, как я тебя», янтарными бусами и атласными ленточками. Она даже угощала ее, переданными с неволи конфетками, леденцами Ландрин.
Глаша смотрела на сальные пряди волос, обрамляющие вечно лоснящееся от жира и пота лицо будущего «мужа», и раздумывала о том, как ловчее, расстаться с жизнью. Чтобы зарезаться, нужен был нож. Но единственный в камере нож, а вернее самодельная заточка, хранилась у Маньки под подушкой.
«Может, разбежаться и удариться головой об стену? – думала Глаша. – А если я не смогу убиться насмерть? Может, повеситься?»
Соседка по кровати, худосочная Милка, зарубившая своего мужа, бывшего при жизни горьким пьяницей и драчуном, будто угадав ее мысли, прошептала:
– Ты девка, лучше смирись. Тех, кто Маньке перечил, давно в мертвецкую унесли. Только она перед этим их изнасилилила дюже страшно, – Милка перешла на шепот: – На кол сажала.
– Какой кол? – в страхе отшатнулась Глафира.
– Есть у нее метла с острым концом. Она сама ее обстругала, – Милка перекрестилась. – Троих уже так порешила. А охране хоть бы что. Они даже дознаваться не стали, отчего те бабоньки померли. Из камеры ни звука. А Манька им в рот тряпья натолкает и того… на кол… Страсти такие! Она же всю жизнь по каторгам и острогам пробавляется. Человек тридцать загубила. Так что, лучше смирись. Глядишь, живой выйдешь. Авось, когда-нибудь.
Глаше казалось, что она поседеет за эти несколько дней.
* * *
Поздним вечером того же дня, возле здания полицейской управы, когда Иван Иванович Студнев возвращался пешком домой, закрываясь воротником от метели, его путь преградила высокая женщина, одетая опрятно, но без особого лоска. Так ходили горожанки мещанского сословия. Женщина буквально бросилась под ноги Ивану Ивановичу, умоляя выслушать ее.
– Встаньте, сударыня! Зачем на колени? Что вы себе позволяете?