Страница 33 из 105
Глафиру взяли под стражу и отправили в тюремную камеру. Как только с отвратительным лязганьем за ней закрылась железная дверь большого полуподвального помещения, Глаша почувствовала невыносимую вонь и духоту. Едва глаза освоились в полумраке, Глаша увидела, что ее поместили в камеру, в которой находилось около пятнадцати женщин разных возрастов. Где-то в углу хныкал грудной ребенок, несколько женщин, закутавшись в грязные лохмотья, спали на жестких, плохо обструганных кроватях, напоминающих деревенские полати. Двое из них резались, словно мужики в карты, одна молодая женщина, на вид крестьянка, стирала в корыте белье. Всюду пахло сажей, папиросным дымом, грязными телами, мочой и протухшей едой. Глашу замутило.
– Ну, что встала, как истукан? Проходи в хату.
– Здравствуйте, – тихо ответила Глафира.
– И тебе не хворать, – отвечала ей невидимая собеседница, лежащая за холстинковой тряпицей в углу.
Глаша мялась на пороге.
– Ха, бабоньки, смотрите какую к нам кралю в камеру кинули! Иди сюда, лапуля.
Говорившая вышла из-за шторки. Это была высокая и полная женщина, лет сорока, одетая как мужчина – в штаны, сапоги и рубаху навыпуск.
– И за что ты сюда угодила?
– Ни за что, – со слезами в голосе ответила Глафира. – Оговорили меня.
– Ох, не мельтеши. Я вранье-то за версту чую. Здесь все такие невинные сидят. Чисто мадонны. А, Милка? – баба развязано засмеялась и толкнула локтем свою товарку, худую, бледнолицую женщину с огромными синяками под каждым глазом. – Милка, вон, тоже не виноватая. Ейный мужик сам себе топором башку-то оттяпал, – грузная мужичка, тряся сальными патлами, смачно затянулась папиросой. – Так что, ты тут, голуба, как на исповеди у попов, говори как на духу: мол, черт попутал, своровала я, тетя Маня.
Глафира поняла, что разбитную бабу, одетую по-мужицки, звали Маней.
– Нет, я не воровала.
– Упорствуешь, значит? Ну-ну. Твое дело. Я тебе не следователь. Только, если следствие докажет, что ты виновата, тетя Маня с тебя за враньё три шкуры сдерет и кунку наизнанку вывернет. Я хоть и не поп, а справедливость во всем люблю. За враньё я тебя хуже тюремщиков накажу, – она снова пыхнула папиросой, мутный взгляд желтоватых глаз скользнул по Глафириному лицу. – И кто ж на тебя донес?
– Не знаю, кто донес. Но обвиняет меня мой бывший хозяин. Я у него горничной служила. Месяц как ушла, а они говорят, что я у его жены драгоценности украла.
– Сожительствовала с ним? Правду говори!
– Да, – тихо отвечала Глаша.
– Громче.
– Да!
– О, вот, вижу, не врешь теперь. А говоришь, шо безгрешная. Блядствовала, значит? Так?
В камере повисла тишина.
– Ты ведь хорошенькая, любишь, верно, красиво одеться, вкусно поесть. Так? И подумала, дай украду. Вдруг, никто не хватится? Так?
– Нет, не так! Я никогда чужого не брала.
– Ну, ладно. Поживем-увидим. Сидеть тебе, дева, долго. Виновата ты, или нет – все одно на каторгу осудят. Видно, вместе по этапу пойдем. А мне жена хорошая нужна. Ты как раз сгодишься.
– Как так, жена? Вы же женщина.
– Ох, насмешила, дура. Мне на каторге десять лет срок мотать, так что же, я без ласки должна быть? Ты – бабенка чистенькая, ладная. Тихая. Я таких люблю. Видно, что и воспитана хорошо. А я и на воле только с бабами сожительствую. Разве не слыхала ты про таких? А?
– Слышала, – Глаша покраснела.
– С хозяином-то хорошо спать было? Хрен здоровый был? – Маня рассмеялась.
А вместе с ней засмеялись, заблажили все женщины в камере. Громче всех, со скулящим высоким дискантом, хихикала тощая старуха, которая вылезла из-под ветхого одеяла, чтобы поглазеть на новенькую. Хохотала и Милка с фингалом, и маленькая лопариха с плоским желтым лицом, обутая в оленьи чуни. И все другие женщины, чьи лица слились перед Глашей в одно, хохочущее нечистыми зубами, мерзкое и жалкое существо.
«Господи, за что мне все это? – с ужасом подумала Глафира. – Я лучше руки на себя наложу, чем стану ласкаться с этой сальной жабой».
Меж тем, «сальная жаба», по имени Маня, наклонилась над Глашей, колыхнув пудовой грудью сквозь ворот рубахи, и дыхнула на нее дымом и перегаром:
– Скажи, мужицкие уды в рот брала?
Глафира решительно мотнула головой.
– А что так? Не давали? – Маня снова принялась хохотать. – И снова ты мне врешь, – крепкая потная ладонь Мани схватила Глафиру за подбородок. – Смотри мне в глаза! Как пить дать, сосала. А теперь у меня будешь сосать. У меня секель большой, как у мужика хрен. Тебе понравится. А уж я-то тебя во все дыры вы*бу. Дрочить буду тебя по три раза на дню. Ты не работать будешь, а только в постели орать. Я баба горячая. Так то! Так что, тебе, красотуля, не каторга, а малина будет. Но! Только если покорная будешь и смышленая. Поняла? Я не слышу?!
Глаша зажмурила глаза и не отвечала. Широким горячим языком Маня облизала Глашино лицо.
– Ух, сладкая какая. Звать я тебя буду Леночкой.
– Меня Глафирой зовут.
– А мне это без разницы. Всех своих ковырялок я всегда Ленками кличу. Через два дня мы здесь свадебку сыграем. Все, как положено, со сватовством и венчанием. А на третий день ты ко мне в дом войдешь на правах жены.
– Вот потеха-то будет! – заблажила тощая старуха, раззявив беззубый рот и показывая грязным пальцем на Глашу.
– Цыть, Капитоновна! – одернула ее Маня. – Не посмотрю, что ты старая – на метлу посажу.
Бабка надсадно закашлялась, но ржать перестала.
– Манечка, я же шуткую. Чаю хочешь? Я мигом сварю.
– И все остальные, слухайте сюда. Готовтесь к свадьбе. Мотька, ты чтоб закуски и полугара достала у охраны. Денег я дам. А ты, Груня, простыни стирай. Да, шибче. Мы на белых простынях с женой миловаться хотим. Понятно?
Как только Маня отошла в сторону, Глаша украдкой отерла рукавом лицо – запахло кислой слюной и псиной.
«Видно, мое помешательство продолжается и дальше. Господи, сделай так, чтобы я немедленно умерла!» – обреченно думала Глафира.
Сокамерницы отделили Глафире отдельную кровать. Тонкий матрас был сплошь забит клопами. Серая парусина вонючего наматрасника была щедро испещрена бурыми пятнами застарелой крови и раздавленными насекомыми. В углах, где хранились припасы и тряпье, шуршали тараканы. Тут же бегали жирные и наглые крысы, в которых Маня швыряла сапог.